— Марья Антоновна, это Палашов. Откройте, пожалуйста. Я решил не дожидаться завтрашнего дня. Завтра времени не будет для разговоров.
Она быстро прошла к двери и скрипнула засовом. Он увидел её силуэт и ступил к ней в темноту, поставив сумки на пол и затворив за собой дверь.
— Простите, что я вот так запросто явился. Я уже обнимал вас однажды. Позвольте и теперь.
И тут же, не дожидаясь её ответа, шагнул к ней и заключил в объятия. Она пахла деревенским домом, печным дымом и козьим молоком. Он как будто вернулся домой. На ней было простое ситцевое платье, и от неё исходило тепло. Так же быстро он отпустил её, не дожидаясь, когда ей станет неловко и она попросит его об этом.
Гость и хозяйка прошли в светлый, тепло натопленный дом и уселись за стол. Марья Антоновна устало улыбнулась ему. Посидев молча, с минуту глядя друг на друга, они снова вскочили и начали суетиться. Она пошла к плите ставить чайник, а он снял плащ, джемпер и положил всё это на соседний стул. Вышел на терраску и тут же вернулся с сумками.
— Женя, вы похудели очень и волосы теперь стрижёте коротко.
Он начал доставать продукты на стол. Она обернулась и только сказала:
— С ума сошёл. Спасибо.
Марья Антоновна убирала всё в холодильник, осуждающе потряхивая головой из стороны в сторону.
— Зачем всё это? Я вам и так обязана.
Он мотнул головой, отметая и эту тему разговора.
— Сядем, Марья Антоновна.
Оба вернулись на места за столом.
— Вы сказали в прошлую нашу встречу, чтобы я в ноябре спросил, как вы себя чувствуете. И вот я спрашиваю.
— Мне уже лучше. Токсикоз только прекратился на днях. Так что едок из меня был тоже так себе. Я жду ребёнка… от него.
Она поднесла руку к губам, словно из уст вырвалось что-то непотребное.
— И вы до сих пор не встали на учёт, — совершенно спокойно, без какого-либо удивления, подытожил Палашов, словно ничего другого и не ждал.
— Нет, встала. Я была у доктора в Венёве. Он мне прописал витамины.
— Вы решили оставить ребёнка?
— Зачем-то Господь мне его послал на старости лет. Раз дал, значит, поможет и выносить, и родить, и на ноги поставить. А коли нет, так нет. Я ведь сама не сопротивлялась. Я не смогла, Женя, понимаете? Я не доглядела за одним ребёнком, самым чудесным, самым любимым, понимаете? Вот мне ещё один шанс исправиться как мать. Родить ещё одного, полюбить его, воспитать и сберечь.
— Ну, я рад всё это от вас слышать. Просто камень с души.
— Малыш ведь не виноват… А я не буду одна. Живая душа рядом — такое счастье.
В этом Палашов отлично её понимал.
— Но вы ведь не сразу решились? Соседи уже знают?
— Я никому по-прежнему не говорила, но Вениаминовна, должно быть, догадалась. Она раз видела, как я у забора наизнанку выворачиваюсь. Пока ещё не очень заметно, но, надо думать, через пару месяцев все сами узнают. Первое время у меня у самой в голове всё это не укладывалось. Да вы помните, как я плакала. Только вам смогла сказать. После этого мне как-то легче стало. Я начала усиленно думать. Вот и надумала обо всём, что вам только что поведала.
— Вы и правда так думаете, Марья Антоновна?
Он сверлил её взглядом. Она смутилась.
— Иногда мне хочется его убить, — призналась тихо она.
— Ребёнка?
— Упаси Бог! Тимофея. Его хочу убить. Я их разделила: ребёнка и его.