— И как ты это себе представляешь? Я подойду и скажу: «Здрасьте, меня Палашов прислал вместо себя дыру затыкать?»
— Двусмысленно как-то звучит.
Оба мужчины ухмыльнулись.
— Да, так не пойдёт! — покачал головой Евгений Фёдорович.
— Скажи мне её полное имя. Я пойду и разберусь с ними, с пекарней с этой, почему в самсе с курицей отсутствует курица. Я постараюсь с ней как бы случайно встретиться. И сам о ней всё узнаю, что мне нужно.
— Слушай! Полное имя — Светлова Любовь Викторовна.
— Обалдеть!
— Да. Что есть, то есть. Только имей в виду, она мне очень дорога и мы с ней друзья! — Палашов сделал серьёзный вид и всем телом подался в сторону Бургасова, насколько позволял стол. — Если ты её обидишь, я тебе башку разобью!
Кирилл усмехнулся и набычился в его сторону:
— Себе разбей!
— Нечего разбивать! — откинулся на спинку стула Евгений. — Мне её уже девчонка скрутила и оставила у себя.
— Да когда она успела?
— Вот за те три дня, что меня не было. Она не могла уснуть, измучилась вся и пришла ко мне к машине, мы с ней чин чином улеглись в одежде на пионерском расстоянии на кровати, а проснулся я в её объятьях. Представляешь?
— Что ж. Вы спали, во сне что угодно могло случиться, себя не проконтролируешь.
— Я её несколько раз чуть не покрыл. Еле сдерживался! Но так же нельзя! А ты говоришь — Люба! А ты говоришь — голова! Где она, голова-то эта, когда так нужна? И сейчас — сам видишь!
— Боюсь, голова в трусы упала… — улыбнулся Кирилл.
— Вот именно! Я хотел даже тебе дело передать, а она говорит: не надо, не передавай.
— Постой-постой… Она у тебя свидетельница, что ли? Та самая Кирюшина, которую ты в Москву возил?
— Ну! Она девчонка совсем. Дотрагивалась до меня, в душу лезла. Вроде как не понимает, что у меня от одного её присутствия всё внутри переворачивается и в этом непонятном положении замирает.
— Эка тебя зацепило!
— Да, брат, вот так! А тебя не смущает, что Люба на три года тебя старше?
— Так ведь и я уже не мальчишка, чего смущаться? Невелика разница! А тебя не смущает, что ты на… сколько? на десяток, кажется? …старше своей свидетельницы?
— Я как будто мальчишкой опять стал. Даже вести себя по-взрослому мне тяжело!
— Бурный какой роман!
— Да нет никакого романа! Она там, я здесь. Одно сумасшествие! Взял рабочий телефон её матери, буду у неё справляться о делах девчонки. До вынесения приговора точно никаких романов!
— Должно быть, здорово так вот! Сильное чувство… Завидую… Здорово! Правда, здорово!
— Ага, очень здорово! Здоровее некуда! Хоть в отпуск иди или увольняйся! В голове ноль умных мыслей! И не говори мне про большое светлое чувство. Я испытываю к ней порой грязное животное влечение на грани патологии. И самое ужасное — мне хочется её унизить. Это такого-то ангела! Хотя этот ангелок умеет и зубки показывать… Ты только Лашину пока меня не выдавай, чтобы не разочаровывать его раньше времени. После суда по этому делу я все незакрытые дела передам и уеду всё-таки в Москву. Хотя, посмотрим, может, эта блажь через недельку пройдёт.
— Но ты же не любишь Москву!?
— Кажется, уже начинаю любить. Из-за неё. Ведь она там.
— А почему бы тебе не перевезти её сюда?