— Я думала, ты утонул, — сказала она безо всякой нежности в голосе, словно и вправду желая ему этого.
Такую холодную он хотел её сильнее.
— Предупреждаю, если ты срочно не вымучишь из себя улыбку или хотя бы дружелюбный тон, я трахну тебя ещё раз. Я люблю покорять всё неприступное.
— Угомонись. Больше я такой ошибки не совершу и с тобой не лягу.
— Скажи лучше, что я был на высоте, а твой любовник отдыхает, — обуваясь, порол Пашка. — Этот урод довёл тебя до такого злобного состояния. Он тебя чем-то сильно огорчил. Небось, он постоянно огорчает тебя?
— Тебя это не касается.
— Касается. Ты мне понравилась.
Они быстро переглянулись, и она отвела глаза, не желая выдавать чувств.
— Ты для меня как абрикос. Мякоть уже попробовал, хочу теперь ядрышко из косточки.
— Уходи и не вздумай сюда являться. Этот, как ты выражаешься, урод спустит тебя с лестницы. Он очень сердит.
— Хм. Думаешь, напугала?
— Вижу, умишком ты не силён. Повторяю для отсталых: никогда больше сюда не приходи!
Она открыла входную дверь и ждала, когда парень удалится. Он приблизился к ней и заявил:
— Между прочим, меня Павел зовут.
— Да какая мне разница?
— Будет разница!
— Иди уже!
— Имя назови и сразу уйду.
— Лиза.
— Ну, до скорого, Лиза!
И он, как обещал, вышел, слыша, как тут же захлопнулась за ним дверь.
— Лиза, — словно попробовал на вкус её имя, а, сбегая по лестнице, радостно закричал: — Лиза!
Палашов невольно вспомнил, как стоял перед разверзшимися могилами родителей. Пусть они жили недолго, может быть, не так уж и счастливо, но умерли точно в один день. Сердце его настолько было выжжено тогда болью, что огонь этот высушил и слёзы. Горло и голова болели: одно от невыплаканных слёз, другая от стараний осознать, что их больше нет, что сейчас и их искалеченных, исковерканных тел тоже не будет.
Вот он траурно обтянутый чёрным платком затылок Милы. Он так близко! Эти хрупкие беззащитные плечи — до них только руку протянуть! Как он оказался за её спиной, сам не понял.
Когда с гроба сняли крышку и все, пришедшие проститься с Ванечкой, увидели его, почти непохожего на себя, почти не губошлёпого, с тщательно замазанным синяком под глазом, когда Марья Антоновна повисла на гробе, когда кто-то зарыдал, Евгений заметил, как Мила содрогнулась. Через мгновение она вскрикнула, уронила розы и отчаянно бросилась, рыдая, в объятия матери. За Галиной Ивановной, тоже стоявшей перед ним, он почти не видел девушку, но два почерневших от горя глаза, затянутых слёзной пеленой, уставились на него. Её боль вонзилась ему в сердце. Вдруг она вырвалась из материнских объятий и побежала прочь, оттолкнув стоящих у неё на пути.
Палашов успел только переглянуться с Галиной Ивановной и проронить ей:
— Оставайтесь, я поговорю с ней.
Ноги сами понесли его за Милой. Он видел, как она убегала по кратчайшей дороге к дому. Он стремительно шёл за ней.
На террасе её не было, на первом этаже тоже. Он, стараясь не шуметь, поднялся на второй этаж и остановился в двух шагах от лестницы, застав её на кровати лежащей лицом в подушку и со спущенными вниз ногами: она явно сначала села, а потом уже бухнулась головой на постель. Он повременил. Она вздрагивала и, казалось, не замечала его. Тогда он, подойдя поближе, тихо позвал:
— Мила…