-У тебя в тексте ошибка, - сурово замечаю я Олегу, возвращая ему тетрадь, - Запомни: сука за…бать никак не может. – Язвительно спрашиваю, - Интересно знать кто тебя биологии в школе учил?
-Это образное выражение, - смутившись, оправдывается Олег, оглядываясь на хихикающих товарищей.
-Даже в образах надо соблюдать достоверность, - ворчу я, и с усмешкой добавляю, - ну ладно все верно я только матом разговариваю. А ты что же в своем дневнике, нецензурные слова используешь?
-От тебя заразился, - переходя на «ты» угрюмо отвечает недовольный критикой своего труда Олег.
-Насчет «избил бы его» давай разберемся, - требую я и пьяно усмехаюсь, - вот завтра я тебе устрою спарринг по рукопашному бою. Вот и попробуй меня избить, если сможешь. А если я такой сякой и разэтакий, а еще и хреновый, то чего меня водку пить пригласили? Я вас просил что ли? И вообще, – вставая с «каменной мордой» и духовно страдая от несправедливости, продолжил я, - за водку конечно спасибо, а если так: да пошел ты Олег на хер вместе со своим творением. Пиши, чего хочешь, мне плевать!
-Там и другие записи про тебя есть, - оправдывается Олег.
-Пригласили первый бой обмыть, - пытается удержать меня за рукав Кузьма. Это его я избил на тактике, за то, что он медленно передвигался и вечно путался в построениях, и все никак не мог толком понять, что если башку из укрытия выставлять, то пулю словишь.
-Мы сами слышали, как Лёха своим бойцам говорил, чтобы не боялись с нашим взводом ходить, потому что, ты духов чуёшь и ребят под пули никогда не подставляешь, и нас не подставил, вот и позвали, - запинаясь от выпитой водки бормочет курносый веснушчатый Валерка, лезет в своё РД и достает еще бутылку, - предупреждает, - последняя.
-Кому Лёха, - уже отходя от обиды, но все еще сердито говорю я, - А вот вам сержант Очелдыев.
-Так будешь дальше читать? – протягивает тетрадь Олег.
-Нет, - отвожу его руку, - потом в твоем романе прочитаю, и уже всем:
-Хватит пить ребята, завтра занятия, отдыхайте. Отбой!
И первый заваливаюсь спать. Лежа на своей койке улыбаюсь. Ну надо же! Вот так живешь, живешь, а тут бац и ты уже прообраз литературного персонажа. Интересно, а чего он там про меня в своей книжке напишет?
Глава 12
Россия. Москва.
Ноябрь одна тысяча девятьсот девяносто пятого года.
В конце восьмидесятых в начале девяностых годов фамилия Олега Вострина, несколько раз мелькнула на страницах периодической печати. Я всё ждал, когда он свой роман опубликует.Интересно же прочитать про Афган, про бригаду, да и про себя тоже. В жизни то я далеко не герой, а тут глядишь хоть литературным стану. Будет чем в старости перед внуками похвастать, покажу им книжку и с гордостью заявлю: «Смотрите это же я! Вот у вас какой дед в молодости был! А этот писатель у меня во взводе служил. Нормальный солдат был». Не дождался.
Москва, ноябрь одна тысяча девятьсот девяносто пятого года. В столицу я приехал по делам. Тяжелое колкое ощущение чужого враждебного города. Вывески не на русском языке, валюта: доллар USA. Мы проиграли войну. Без выстрелов под ликующий чужеземный вой, развалилась страна. Свои стали чужими, а чужие рвут и рвут в клочья упавшего одуревшего от реформ и суррогатной водки обессиленного великана. Мы в стане потерпевших поражение. Разруха, безработица, нищета. И подступающее чувство безнадежности. У меня дома тяжело болеет мама, жена в декрете нянчит мальчугана – моего сына. А тут:
-Съезди в Москву, а? – просит меня хорошо знакомый директор строительной фирмы.
Давным-давно еще в СССР моя мама работала вместе с ним. Он постарше меня будет. Когда-то он ей помог. Я уже переучился с историка на юриста и провел несколько довольно успешных процессов, этому директору полгода назад отсудил значительную сумму. Он еще пытается строить там, где только воруют. Он еще верит в будущее, а я уже нет.
-Нет, - коротко и резко отвечаю я, - у меня другие планы.
-Мне федеральную лицензию зарубили, - тихо сообщил директор.
Он без приглашения пришел ко мне домой и сейчас в кухне за столом сидит и пьет чай.
-Стройка приостановлена, деньги не перечисляют, сроки горят, все подряды на строительство уйдут к другим, мне останутся одни убытки.
Смотрю на его усталое морщинистое лицо, на тяжелые руки, на грубые обхватившие чашку с чаем пальцы. Для советских времен у него обычная была карьера: рабочий на стройке, прораб, начальник участка, директор. Днем он строил, вечером учился.
-Это твои проблемы, - холодно равнодушно в духе времени отвечаю я и выразительно смотрю на часы. Время двадцать ноль-ноль.
-Рабочим заплатить не могу, нечем, а у каждого из них семьи, - просит он, - Я тебе уже доверенность приготовил, съезди, а?
-Ты хоть представляешь, сколько это стоит в Москве выбить тебе лицензию? – все так же холодно и уже с заметным раздражением спрашиваю я.