Стоят в строю не наевшиеся солдаты, я того кто мою порцию смолотил вызываю, перед строем ставлю, и бью со всей силы, ногой в живот. Блюет солдат, вся пища из него вылезла.
-Ты, почему паскуда, с товарищами по взводу не поделился? В бою, что так – же будешь только о своем желудке думать? Руками солдат, руками всю блевотину убрал, а если еще раз увижу, что ты один жрешь, то не взыщи …. Искалечу! Всем все понятно? А раз понятно то: «Взвооод бегом марш!»
Ночной учебный марш – бросок, в горах, по пояс в снегу, с полной выкладкой. Вперед! Через часок падает один, подхожу к нему:
-Встать! Пошел!
-Не могу я, мамочка моя родненькая, сил у меня больше нет, - плачет солдатик, а слезы на ледяном ветру замерзают.
Нет тут мамы, мальчик, а есть я твой командир, я тебе и за маму, и за папу, а еще солдат, я за твою жизнь, перед своей совестью отвечаю, выучить я тебя должен, чтобы не погиб ты в первом же бою. Вот потому и кричу тебе:
-А вот он может, - рядом еще один воин стоит, качается, но не падает, - А вот он, он, - поочередно показываю пальцем на солдат окружившего нас взвода, - Почему они могут, а ты нет? Они что тебя засранца тащить должны? А ну встать! Под такую мать! Пошел!!!
И бью мальчишку, бью до тех пор, пока он не встает и пошатываясь не идет дальше. Вперед взвод, вперед.
Жестоко? Да! Не по уставу? Да! А может ты сержант хамская твоя морда, просто от власти одурел? Может ты, тварь этакая, издеваешься над безответными детьми, которые под твою команду попали? Нет. Не издевался я над своими пацанами, учил, как мог. Судите как хотите. Вот только, только не было в моем взводе раненых и убитых, не было. И совесть моя … Да ладно, что там говорить. Вперед взвод, вперед! Многому нам еще надо научится мальчики, многому, а времени чуть-чуть осталось. Скоро нам на боевые, уже приказ комбриг получил, перекрыть горные тропы и перевалы, а до Пакистана, если по прямой всего пятьдесят километров. Идут оттуда духи, нас да наших товарищей убивать. Так, что вперед взвод, вперед, буду вас учить, как могу, и всему что сам знаю. Вперед мальчики, вперед родные, скоро привыкните, легче станет.
Тактика, огневая, физическая подготовка, и снова и снова и без отдыха, каждый день, до упора, до рвоты, до полного изнеможения.
-Товарищ сержант! Такие действия уставом не предусмотрены, - это мне на тактических занятиях, делает замечание, вновь прибывший командир первого взвода.
Из Московского ВОКУ он, кремлевский курсант этить его мать. Не любят выпускников этого училища в армии. За выпендрёж не любят, за то, что москвичи, за то, что у каждого второго папа генерал. За то, что почти у каждого «лапа мохнатая» в штабе. Каждому из них еще придется доказать, что нормальный он парень и можно ему верить. Смотрю я на по-строевому подтянутого высокого летёху и презрительно усмехаюсь.
Ты кто такой? Щегол малохольный, шнурок, разэтакий чтоб мне замечания делать!? Для меня один среди офицеров авторитет есть, это ротный, он свое право замечания мне делать, в горах заработал, когда взводным моим был. Рядом мы год отвоевали. А ты … да я тебя чмо московское в упор не вижу! Забил я на тебя! Отзываю лейтенанта в сторону, чтоб его солдаты не слышали и:
-Ты летеха, жить хочешь? – тихонько ему шепчу, - ты кого учишь? По уставам твоим нас всех перестреляют. Тебя первого. Тебе еще самому учиться надо, а вот когда твой взвод без потерь духов будет мочить, вот тогда свой рот и открывай. А пока цыц!
То бледнеет офицерик, то краснеет, кулачки сжимает вот- вот бросится. Давай попробуй, вот как ахну прикладом тебе в грудину, так и улетишь. Но сумел он гонор свой перебороть, смолчал, только зубки заскрипели, и жаловаться на упадок воинской дисциплины не побежал. Будет из тебя толк парень, будут тебя солдаты не только за звездочки офицерские уважать, всё будет, только потом. А пока ты только после училища, да от молодой жены сюда прибыл, а тут необученные и пока бестолковые солдаты, да наглые никого не признающие дембеля сержанты, вот так ты свою службу и начал товарищ лейтенант. Ничего обстреляешься, обвыкнешь, и любого на место поставить сможешь, и здесь и в любой другой части, и в любое время. Больше после службы в 56-й, тебе уже никто «цыц» сказать не посмеет.
-Ой, товарищ сержант, а это что? - показывает мне мелкое насекомое солдатик, из Москвы он призван, а москвичам в армии больше всех достается.
После отбоя отдыхает рота в жарко натопленной палатке. Сидят на койках бойцы и почесываются.
-Вошка это, гвардеец, вошка, - а сам за его реакцией с интересом смотрю.
-Да вы что?! Так надо же дезинфекцию делать, белье, форму все менять! – с брезгливым ужасом на лице кричит пацан.
-Делай, меняй, - покладисто соглашаюсь я.
-А как? – чувствует подвох столичный мальчик и маменький сыночек, боится впросак попасть.
-Комбригу доложи, он в штаб армии сообщит, оттуда в Генеральный штаб экстренный доклад отправят, дескать, завелись у рядового второй роты вши, надо тревогу бить, да все им менять.
Всего то месяц с небольшим прослужил солдатик, а штабам уже не верит. Мнется, но спрашивает:
-Что же делать?
-Достань бачок, всю форму и белье прокипяти, вот тебе на два – три дня и полегчает. А сам сегодня голый ложись. Смены то у тебя нет?
-Так не просохнет до утра одежда, как же я голый то буду? Или вы меня от занятий освободите?
Размечтался! Так я тебя и освобожу, губы то скатай, фантазер, а теперь слушай что тебе «дедушка» скажет:
- Ничего страшного, - усмехаюсь я, - ты же десантник, ты же гвардеец, мокрую одежду оденешь, пока на тактике будешь бегать, она на тебе и высохнет.
Кипятили форму, кипятили белье, потом на бегу одежду на себе сушили, сами каждый день ледяной водой мылись, закалились, а вот вошек так и не вывели.
-Товарищ сержант, у меня голова болит и тошнит, - заявляет мне на утреннем построении боец из второго отделения.