И Тибо вызвал Эсме в последний раз, чтобы официально дать ей отставку. Она приняла это с должной выдержкой:
– Хорошо, сир. За час я соберу вещи.
– Нет-нет, ты должна остаться неподалеку. Я буду терпеть твое присутствие во дворце из любви к придворному поэту. Так что всецело посвяти себя пересылке его од. А вот из гостевого крыла ты съедешь, поскольку положение твое меняется. Найдем тебе где-нибудь комнатушку попроще.
Эсме подумала, что простая комнатушка при дворце все равно будет лучше ее жалкой мансарды в Ис и что герцог Овсянский внезапно оказался ее спасителем.
– А что потом, ваше величество? В ваш кабинет мне будет уже не войти. Если враг наймет меня и мне удастся что-то узнать, нам понадобится посредник.
Тибо уже это обдумал. Нельзя, чтобы посыльную видели с кем-то из влиятельных лиц: с капитаном, с судьей, с советницами. Ей также нельзя подходить ни к стражникам, ни к Манфреду, ни к королеве, ни к доктору Корбьеру, само собой. Мадлен? Не умеет хранить секреты. Марта? Никогда не бывает одна. Лемуан? Затворник, будет слишком подозрительно. Шарль? Эсме нечего делать в кузнице. Лисандр? Даже не обсуждается. У Тибо была мысль получше, однако она ему совсем не нравилась. Пришлось бы вовлечь человека, которого он совсем не хотел подвергать опасности. Но так как выбора не было, он решился.
– Если нужно будет сказать мне что-то, возьми в библиотеке книжку.
– Ага… Ясно, сир. Однако я не строю иллюзий на этот счет. Вероятно, о содержании писем я ничего знать не буду. А буду знать только число и расположение адресатов, как вы сами сказали. Для сведений такого рода я придумала тайные обозначения – на карте острова, которая лежит в вестибюле у главного входа.
– Ты про ковер? Ну и какие?
– Я буду помечать водой те точки, сир, куда меня посылали накануне. Не сама, а попрошу одну девочку, с которой дружу, чтобы она делала это с утра пораньше, до школы. Лаванду, младшую дочь Манфреда. Она хорошо знает географию. В худшем случае ей влетит, но она привыкла. А вода – она сохнет. Если же обнаружите несмываемое пятно, считайте, что это очень плохой знак.
– Великолепно. Королева будет каждое утро проходить там.
– И еще, сир, вот что: в случае серьезной опасности я… я обрежу волосы. Чем короче, тем серьезнее опасность. Если же вдруг узнаю что-то большее, тогда возьму книгу. Ну а нет, тогда…
Эсме изобразила пальцами ножницы.
– Как хвост у Зодиака.
Тибо кивнул: он был впечатлен. Поскольку сам он больше не покидал кабинета, он попросит следить за ее волосами Гийома, Эму, Элизабет и Лукаса. Не затягивая дольше разговор, он простился с незаменимой посыльной. Сразу после он прилюдно объяснил отставку посыльной тем, что вынужден окружить себя исключительно людьми, достойными безоговорочного доверия. Эсме потеряла такое доверие, а вместе с ним – и работу. Пусть этот случай послужит всем примером.
Последствия не заставили себя ждать. На следующий день после прогулки в саду Эсме вернулась в назначенную ей комнатушку для прислуги (под самой крышей в западном крыле). Поначалу ей казалось, что все здесь на прежних местах: потрескавшиеся стены, соломенный тюфяк, помятая медная ванна и сложенные кучей вещи в углу. Однако через миг она заметила, что потемневшее зеркало не отражает звезд и в нем почему-то ничего не отсвечивает.
Она подошла и встала напротив. Увиденное так ее поразило, что она даже засмеялась сперва, но потом кровь у нее застыла. Это был теплый охряной плащ из плотной ткани, хорошего кроя, с шерстяной подкладкой, повешенный так, чтобы, если посмотреть в зеркало, ей казалось, будто она уже в плаще. До отставки Эсме носила одежду только красного, королевского цвета, и все знали ее привычку донашивать вещи до дыр. Она разглядывала себя в этом новом образе, в новом цвете: не придворном и не указывающем ни на одну из провинций.
Приглашение было понятно.
Великолепный плащ не остался незамеченным – он ясно давал понять, что она отстраняется от двора. На следующий же день он вызвал град оскорблений, но и принес ей тщательно запечатанную записку, подсунутую под дверь.
Прочтя адрес, Эсме вздрогнула. Речь шла о скотобойне, уединенно стоящей среди просторов Центра. Она была спрятана в котловине, подальше от ранимых душ и критических взглядов, и добираться до нее нужно было по крутой лестнице, выбитой прямо в склоне. Животные часто приходили туда полуживыми, и забойщик приканчивал их, пару раз всадив нож. Для стока крови там был сделан специальный желоб. Место было до того угрюмым, что поговорка «кончить свои дни на Бойне» в тех краях приобрела особенно мрачный смысл. А в такой поздний час это будет самое безлюдное место на острове.
Но как ни дрожи, этот адрес – единственная зацепка. В одиннадцать двадцать пять, чуть не свернув перед этим шею на мшистых ступенях лестницы, Эсме толкнула дверь скотобойни. От запаха сырого мяса у нее сразу скрутило живот. Подвешенные к потолку туши покачивались, будто кто-то недавно прошел, раздвигая их. Она наугад двинулась к дальней стене сарая, но вдруг замерла. Что-то холодное коснулось ее плеча.
Это был длинный крюк, вроде тех, на каких висели туши. Кто-то скрывался впереди и тянул за него, выставив к ней руку с короткими квадратными пальцами, и рука эта чего-то ждала. Она вложила в нее запечатанную записку. Незнакомец сорвал печать большим пальцем, развернул ее. И показал ей: пустой листок.
Он тихо рассмеялся.
– Ты и есть – послание.
Крюк впился ей под лопатку.
– Ты пришла одна, это хорошо. Вовремя – еще лучше. Говорят, ты ищешь работу?
– Да, – проговорила она, удивляясь, что еще может говорить.
– У меня найдется для тебя работа. Для начала – мелкие пересылки. Потом – покрупнее, если будешь вести себя как надо.
Повисла тяжелая тишина. Щеки Эсме коснулся влажный бараний бок.
– А если не будешь…