– Конец.
Изгнанник слушал с серьезным лицом. Фрида смотрела, как он взял тетрадь и сам перечитал написанное. Он скрещивал и выпрямлял ноги. Снял колпачок с самописки и сделал несколько поправок.
– Семерка? – спросила девочка.
Фрида тоже ждала. Девочка вечно получала семерки. Достаточно, чтобы поощрить, но не слишком много, а то она решит, что можно не стараться.
Фрида следила за лицом мужа.
– Мистер Лоуренс? – окликнула Мэри.
Он сморгнул и объявил:
– Восьмерка.
Мэри захлопала в ладоши.
Фрида откинулась на спинку стула, прищурившись. Как скоро он спросит в лоб про Персиваля Лукаса?
Его сотряс приступ кашля. И тут же:
– А я и не знал, что отец Сильвии приезжал вчера. – Он вернул сочинение Мэри и встал, держась за ребра. – Заварю-ка я чаю.
Девочка смотрела ему в спину:
– А можно я…
– Можно мне, – поправил он.
– Спеть песню про президента? Я ее уже выучила.
– Можно, если ты запишешь по памяти его историю, которую я тебе рассказывал. У тебя есть пять минут. Представь себе, что это вопрос на письменном экзамене в школу Святого Павла.
Мэри взяла карандаш и заскользила грифелем по странице.
Лоуренс на кухне рассеянно открывал и закрывал дверцы шкафчиков, думая о другом.
Фрида прекрасно знала, о чем именно.
– А миссис Маккинли носила траур? – окликнула девочка, проверяя факты.
– Конечно. – Он стоял в дверном проеме, вытирая полотенцем чайную чашку. – Четыре минуты!
Мэри вычеркнула строчку и продолжала писать.
– Время истекло. Положи карандаш.
Он вернулся к столу, неся разномастные чашки.
– А мистер Лукас все еще в Рэкхэме? – спросил он как бы между делом.
Фрида смотрела на него. Шпион, шпион, шпион.
Кобольд покачал головой:
– Нет. Моя двоюродная сестра Кристиана сказала, что ему нужно было обратно в армию. Выполнять свой долг и служить Англии. Я рада, что ты не выполняешь свой, а живешь у нас.
Лоуренс расставлял на столе чашки и кувшин с молоком, и Фрида чувствовала добела раскаленное молчание. Пока муж садился на место, она прямо видела, как все это переваривается у него в мозгу. Беспечно брошенный серп. Сад, в котором всегда играли дети. Ненависть к тому, кто сбежал на войну.