Деревянная девочка, или Ди — королева кукол: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Я не могла туда идти, не могла вот так стоять, не могла даже плакать и сказать себе, что это были похороны Лена.

Его не спасли. Я опять закрылась и привалилась к двери. Я рыдала, пока не успокоилась. Никто меня не тревожил, в дверь не стучали, не пытались войти. В крайнем случае, меня бы приняли за какую-нибудь истеричную поклонницу.

Когда я выплакала все слёзы, когда наступило спокойствие от полного опустошения и истощения сил, я вновь приоткрыла дверь и, сделав несколько шагов вправо, высунулась из-за ширмы…

Яркое, но уже вечернее солнце палило сквозь лёгкие шторы, заливало светом пространство, заполненное людьми, и через дверь, которую мы никогда не открывали, посылало свои лучи в длинную анфиладу комнат…

В нос ударил похоронный запах свечей, траура и живых цветов, которые всегда в таких случаях пахнут смертью. Негнущимися ногами я обошла ширму слева и между спинами и стеной стала пробираться к дверям в прихожую. Там, в залитом солнцем холле, откуда тоже вынесли всё, я смешалась с потоком людей, и меня, сдавленную со всех сторон чужими телами, опять понесло назад, к дверям в спальню.

Она уже не была спальней, не была комнатой для репетиций. Не было ни кровати, ни рояля. В огромном пустом и чужом зале стоял гроб.

У гроба сидели женщины в трауре. Я узнала оперную примадонну в чёрной мантилье; злое, расплывшееся лицо бывшей жены Лена; скорбный профиль его уже немолодой сестры в чёрной кружевной шали. Я смотрела на чёрные кружева… Потом из глубины комнат зазвучала музыка. Первый концерт Шопена. Это стало сигналом для организатора с чёрной повязкой, и он жестом велел людям идти. Толпа, обтекая гроб, пронесла меня мимо Лена… Я оглянулась, и тут мне стало досадно, словно Лен был во всём виноват. Он лежал там чужой, изменившийся… успокоенный и устранившийся от всего. Я тут была совсем не нужной. Никому не было до меня дела. Я была никто и ничто, толпа несла меня по анфиладе комнат, вернее, по череде квартир целого этажа, где срочно вынули перегородки, чтобы уместилась такая уйма людей. Никто тут меня не знал, я была самым лишним человеком здесь. А ведь этот дом мог быть моим… В следующей комнате, вернее в огромном зале, размещался оркестр. Я протиснулась из движущейся толпы к роялю и дослушала берущее за душу вступление оркестра. Когда бодро заиграл пианист, двинулась дальше.

Толпа повернула к лестнице. Я чуть не грохнулась на ступеньках. Они были такие же, как и те, по которым мы поднимались с Леном: белый, с прожилками мрамор. В нём и тогда было что-то похоронное. Нет!.. Это я была во всём виновата, если бы не эта история со мной, Лен по-прежнему бы жил здесь, он счастлив был бы тут со мной или без меня, а его голос всё так же звучал бы под сводами всех театров мира…

Дверь не хлопнула, не закрылась, как в прошлый раз, она была распахнута настежь, и из неё вытекала и вытекала толпа… Откуда столько людей? — подумала я; и только позже, из новостей, узнала, что половина населения планеты побывала в тот день в доме Лена.

Солнце ослепило меня после полумрака мраморного «музея», но там было тепло, а тут я стала дрожать. Несмотря на солнце и синее небо, с моря дул холодный ветер. Люди толпились на улице, видимо, в ожидании похорон.

Вот и всё!.. Лучшая страница в моей жизни перевёрнута и захлопнута навсегда. Или даже не так… Это страница — вырванная из книги, и её унесло ветром, а всё, что от неё осталось, — только то, что в памяти и в душе. Только то, что во мне, — и больше ничего. И больше ничего… Больше ничего… впереди не будет. Дальше книгу читать неинтересно…

Так думала я, вдыхая солнечный ветер и запах водорослей. Путь мой лежал по той же Венецианской улице, по которой мы шли с Леном: мимо театра — я видела впереди его купол — и дальше прямо на пристань. Я не знала, как оплачивался монорельс: был ли у меня оплаченный Клайвом кредит или же код моего медальона давал только право на посадку и указывал конечную цель маршрута?

Мне надо было где-то присесть, изучить содержимое моей сумочки, потом найти магазин. Следовало купить кое-что из одежды, я продрогла, на мне не было нижнего белья, я успела натянуть только платье и плащ.

Ветер, дувший с моря, делался всё холодней, или мне так казалось, с каждой минутой я всё больше замерзала и к тому же давно не ела.

Улица повернула вправо. Над домами высился купол театра, а дальше виднелся сквер. Вдруг повеяло опьяняюще-нежным запахом живых цветов — настоящих живых цветов, разогретых весенним солнцем.

Я опустилась на скамейку под зацветавшей магнолией. Кто знал, какое сейчас время года? Осень или весна? Климат на затопленной океаном Земле повсюду стал одинаково ровным, довольно тёплым. Вечнозелёная и вечноцветущая магнолия ни о чём не говорила, и только некоторые растения, что цвели раз в году, хранили старую земную память, и по ним судили о временах года. Сейчас на клумбах цвели нарциссы. Из зелёной травы торчали лиловые головки крокусов. Жужжали золотистые пчёлы, и бабочка-кирпичница то садилась, то вспархивала с моего колена. Была весна.

Просидев минут пять в этом раю, на солнце, в защищённом от ветра уголке, я немного согрелась и изучила содержимое сумочки. Стараясь не вытаскивать пистолет, сосчитала монеты — их хватило бы оплатить самый дешёвый номер на одну ночь. Потом миновала сквер и свернула налево, в сторону моря, оказавшись как нельзя кстати на узкой торговой улочке. Её продувал ледяной ветер. Тротуары у магазинчиков были пусты. Город вообще словно вымер — все спешили проститься с Леном.

Я выбрала самую дешёвую лавочку, в которой, однако, торговали всем, и, отворив дверь, оказалась в тёплом маленьком помещении, где была только лестница вниз. Спустившись в пустынный зал супермаркета, я долго озиралась. Конечно, он уместился бы лишь на дне под океаном. Зал был огромный, и ни одного покупателя. Говорят, в прошлом, в магазинах были продавцы, сначала люди, потом роботы, но в них не стало никакой нужды… Пройдя вдоль рядов, я нашла себе удобную большую сумку, прочный безразмерный мешок для продуктов из растягивающегося гутилена, нижнее бельё, майки с брюками, спортивный костюм и тёплое шерстяное трико. Потом запаслась продуктами — набор бутербродов со всякой всячиной, фрукты, булочки, а для Клайва взяла увесистый кусок окорока, сёмгу и черную икру. Вряд ли у него на острове были такие редкие деликатесы. Свой счёт, доставшийся от отца, я почти не трогала. В школе мы жили на всём готовом. Наш класс содержал спонсор — будущий муж Регины шейх Малик Александр-Али, один из самых богатых людей на Земле.

Вновь погрузившись в грустные мысли, я подошла к кассе, приложила средний палец левой руки к сенсору и стала машинально подносить к кассовому окошечку бирки со штрих-кодом. Потом с корзиной покупок зашла в совершенно пустой туалет и быстро натянула на себя бельё, тёплое шерстяное трико и спортивный костюм. Остальное судорожно запихала в сумку и мешок из гутилена — в голове стучало, как набат, прочно вбитое в школе: одна секунда может спасти жизнь.

Однако торопилась я напрасно. В порту меня ожидало полное разочарование: все сегодняшние рейсы были отложены до завтрашнего утра. Платить надо было наличными. Кабина до Корно стоила больше того, что было в моём кошельке. Оставалось одно: обычный поезд.

В пустынном зале вокзала я поняла, что за мной следят, — безлюдье, как оказалось, пошло на пользу… А чтобы убедиться окончательно, я зашла в туалет и тут же вышла: светлый мужской силуэт скрылся в кабине телефонной связи на другой стороне зала. Я вспомнила: та же фигура маячила на площади перед театром, пока я сидела на скамейке в сквере, но тогда я не придала этому значения. Теперь я знала и кто этот человек: я узнала его по костюму, приземистой коренастой фигуре и быстрым движениям. Такою же быстрой была у него и речь — как у многих боксёров из-за ударов по голове. Именно он знал о наших с Региной мозолях на ладонях, оставшихся навсегда.

С чувством огромного облегчения и грустью я пошла, не оглядываясь, по бесконечной набережной айла, слева от меня шумело словно потемневшее перед штормом море, справа вдоль безлюдной аллеи чередой выстроились кипарисы… деревья скорби…

Погода, кажется, портилась. Солнце всё реже показывалось в голубизне между тёмных туч. Но чем дальше я шла, огибая остров берегом моря, тем оживлённее становилось на причалах и в глубине прилегавших улиц. Причаливали многочисленные моторки и быстроходные яхты, в небе кружили вертолёты. Вскоре я увидела площадь у злополучного отеля, сплошь заставленную этими разноцветными, блестевшими на солнце стрекозами. В самом центре чернело оцепленное пространство, куда один за другим опускались вертолёты, высаживали пассажиров и тут же устремлялись прочь. Запруженная толпой площадь шевелилась, как муравейник. Ноги сами принесли меня туда, откуда я убежала бы сейчас на край света. Это был тот же столик под телевизором в правом дальнем углу бара.

С нависшего надо мной экрана со скорбным видом, в какой-то дурацкой чалме, которую он отродясь не носил, вещал что-то на весь белый свет мой… в недалёком прошлом будущий наречённый муж Малик Александр-Али…

Я тупо уставилась на экран. Али изображал скорбь, но вид у него был цветущий. Он старался изо всех сил сдержать радость, а потому гримасничал и выглядел комично. Он нёс какую-то чушь насчёт безвинно загубленных душ своих невест… Обращался к каким-то мифическим, едва ли существовавшим в этом «лучшем из миров» бесприютным сиротам и предлагал им, если такие найдутся, своё вечное покровительство и свои тоже осиротевшие навек «руку и сердце»… Я задумалась. Не был ли это «камушек в мой огород»? В конце концов, чем заниматься поисками отеля, отчего бы не переночевать у Али? Уж ночлегом-то на одну ночь мой бывший неосуществившийся супруг мог меня обеспечить… Бояться мне было нечего, все знали, что данный брачный контракт заключался исключительно в интересах Алекса и Регины. Али привлекала королевская власть, а Регина была без памяти влюблена в него… Все остальные тринадцать «невест» скорей получали «крышу» и охрану на те несколько месяцев пребывания как бы в гостях у новобрачной пары, в течение которых жених оказывал благотворительность по отношению к подругам своей невесты.

Конечно, в условиях «военного времени» — а для человечества, исчезавшего с лица земли, это военное время кончиться не обещало, — в условиях этого трудного времени и брачный контракт с целым выпускным классом был делом обычным — даже на Европейских Айлах не придерживались моногамии. Но королевская семья была единственным исключением и не признавала многожёнства. Финансовый же статус семьи Маликов обязывал Али иметь не менее дюжины обитательниц в его гареме. Однако все знали, что Али метит на королевский престол, и поэтому в порядке исключения был заключён необычный моноконтракт. Это было не просто исключением, но почти нарушением закона, и для того, чтобы как-нибудь в этой патовой ситуации обойти закон, Али был вынужден заключить ещё с каждой из нас липовый брачный договор… с тем, чтобы потом его нарушить. Никто из подруг Регины и не собирался этот договор выполнять, все бы мы добровольно отказались от брака из уважения и любви к Рег, но чтобы все выглядело безупречно ещё и юридически, хитрыми юристами был придуман особый пунктик: измена невест, о которой было бы объявлено при свидетелях, уничтожала контракт. Мы только считались невестами Али и собирались пожить в его гареме, пока каждая не решит какие-то свои проблемы. Поэтому мне ничто не мешало воспользоваться гостеприимством Али, тем более что он и сам сейчас предлагал его всем и каждому. «И если найдётся такая страждущая душа, — вещал уж в который раз у меня над головой сладкий голос, — я окажу ей свою искреннюю помощь и гостеприимство…»

Кто-то тронул меня за плечо. Я отвела глаза от лица на экране и подумала, что с головой у меня не всё в порядке: слева надо мной нависло второе лицо Али…

Два Алекса смотрели на меня в упор: один в дурацкой чалме со скорбно-фальшивым выражением печали, а второй — выглядевший как всегда — с таким откровенным торжеством пожирал меня глазами, что это заставило меня задуматься и отрезветь.

— Ну вот!.. — с облегчением сказал он, усаживаясь напротив и почти заслонив собой телевизор. — Я рад тебя видеть, Эдит…

— Я тоже, Алек, — ответила я, удивляясь тому, как может человек измениться за столь короткий срок — мы не виделись всего три месяца. Теперь это был не тот статный, но тонкий и стройный юноша с точёным лицом и выразительными глазами лани. Лицо Али отяжелело и расплылось, сам он окреп и выглядел более приземистым и каким-то мрачным. А в глазах у него была… Нет, я не хотела относить на свой счёт какие-то чувства Али. Возможно, он вспомнил Регину. Увидел меня — и думает сейчас о ней…