Я предлагаю Беа помочь оттереть следы. Та отказывается и перед уходом велит мне снять одежду.
— Зачем? — недоумеваю я.
— Так надо.
И вот, стоя у себя во дворе, я без тени стеснения из-за сильного шока раздеваюсь до нижнего белья и отдаю свои испачканные грязью и кровью вещи Беа.
— Куда ты их денешь?
— Избавлюсь, потому что это улика, — отвечает Беа. — Иди домой, Мередит, к мужу и детям. Иди и забудь про сегодня.
Тут она поворачивается, и я едва успеваю поймать ее за руку.
— А если не смогу? — спрашиваю я. Ведь как забыть о сегодняшнем вечере?
— Придется, — высвобождая руку, бросает Беа и уходит.
Лео
Наши дни
На гипноз вместе с вами я не иду — папа отправляет в школу. Переживает, что начну отставать из-за недавних пропусков.
День проходит отстойно — собственно, как и все дни в школе. Когда я наконец захожу домой, то вижу вас на кухне — в этот момент ты за что-то просишь у папы прощения. Я останавливаюсь в дверях и с любопытством наблюдаю. Интересно, за что извинения? Вся такая маленькая, ты с опущенным взглядом ковыряешь оторванные и надкусанные заусенцы на пальцах.
Папа купил тебе новую одежду, и хотя размерчик подходит, толку от этого мало, ведь сегодня девочки твоего возраста такое не носят. Все потому, что папе пришлось искать вещи в отделе для детей, а не для подростков. На футболке у тебя панда с двумя радугами вместо ушей — Пайпер Ханака в подобном виде на публике точно не появилась бы.
— Простите, сэр… — повторяешь ты.
Папа отвечает:
— Не за что извиняться, ты ведь и сама не знала. Откуда тебе было знать?
В папином голосе слышится дрожь. Я его уже выучил: еле сдерживается, чтобы не заплакать. Он тянется к тебе, вроде как с желанием приобнять, но ты отпрыгиваешь и врезаешься в стол. Папа понимающе опускает руку: сейчас ты больше жертва насилия, чем его дочь, и прежней, возможно, никогда не будешь.
С тех пор как ты нашлась, папа сидит дома. Он взял на работе так называемые «дни без содержания», поэтому деньги ему пока не платят, хотя, по правде, у нас их и так достаточно. Папа — трудоголик. Когда вы с мамой исчезли, он предпочитал пропадать все время на работе, нежели сидеть дома со мной. Мы ни разу никуда не выбирались на каникулы, да и в принципе никак не развлекались. Он думает, что не имеет права чему-либо радоваться. Его «Пассату» с пробегом в сотни тысяч миль уже двенадцать лет, хотя он легко мог бы ездить на таком же «Мерседесе», какой только что купили соседи.
— Ты ни в чем не виновата, — успокаивает папа.
Я захлопываю дверь, специально с грохотом скидываю на пол рюкзак, чтобы вы услышали, что я дома, и прохожу в кухню.
— Ну и как? — спрашиваю и, взяв яблоко, вгрызаюсь в него.
В ответ молчание.
— Гипноз то есть, — чавкая, поясняю я, раз вы оба не отвечаете. — Как все прошло?
— Хорошо, — говорит папа и тут же принимается делать ужин: достает из холодильника фарш, а из шкафчика — сковороду и аккуратно, лишь бы не напугать тебя громким звуком, ставит. — Было полезно, мы многое узнали. Не зря сходили.
Да уж, подробный ответ, ничего не скажешь.
Я перевожу взгляд на тебя — стоишь, плечи опущены, голова повисла. Снова откусив яблоко, я задаю уже более конкретный вопрос:
— И что именно узнали?
Поначалу вы оба молчите, не хотите рассказывать, но в конце концов тишина прерывается.
— Гуса не существует, — говоришь ты, шаркая ногой и смотря на нее сквозь свисающие на лицо волосы.