Следователь, Демон и Колдун: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

- Ничего хорошего. – Бруне, не отрываясь от книги, горько хихикнул. – Общество способно объединиться, сплотившись на фоне внешней угрозы, но лишь на непродолжительное время. Либо угроза будет устранена и всё вернётся на круги своя, либо угроза станет просто фоном, к которому все начнут приспосабливаться, либо у всех поедет крыша. Мозг человеческий не может постоянно находиться в состоянии стресса: либо будет нивелирован сам фактор стресса, либо психика. Так устроен человек: даже за два дня до конца света он будет торговаться за пирожок на полустанке. И, предвосхищая ваш вопрос о проекте «Абсолютный помощник», хочу угостить присутствующих короткой презентацией.

С этими словами Бруне провёл рукой над видеокристаллом, и в центре зала, на высоте метров пяти, появилась объёмная проекция.

Расширилась проекция, заискрилась, развернулась во всю мощь свою псионическую, и вот нет уже ни зала, ни колдунов в креслах, а есть чёрный жупан с заплатами кожаными на локтях, сапоги кирзовые от которых дёгтем за весту прёт, и торчит из тех сапог в тот жупан завёрнутый Шлёпа Стромп –денщик, да не чей-нибудь, а самого генерала Кутюги, победителя Мразов и Гразов, единственного в мире полного кавалера Триединого Креста с Золотыми венками и Бриллиантовыми Оливками, в бою ратном, а не в салоне столичном звание генеральское получившего, да из рук самого Императорского Величества, и присовокуплён был к званию генеральскому чин графский – неслыханное дело!

Стоит Шлёпа, папироску смолит, да думу думает: генерал, вот, к примеру сказать, спит, уставший от докладов и подвигов ратных, а ему, денщику Шлёпе, дремать тут, в каморке своей у звонка, провод от которого в генеральские покои тянется. И не злой по натуре человек генерал Кутюга, а проспишь звонок, или, там, в отхожее место выйдешь в неурочное время – розгами тебя по всей спине, да так, что кожа месяц слазит. Грустно сидеть, скучно, кошки на душе скребут, но только не сегодня. Потому как явился третьего дня к Шлёпе заезжий колдун, и сделал подарок: говорит, мол, ежели скажешь себе под руку желание какое, то тут же всё и сбудется.

Боязно с колдовством связываться – не просто ж так Святая Мать-Церковь говорит, что колдуны все сплошь погань и Лукавого записные бригадиры, да только ж и сидеть скучно – два ночных часу на башне только пробило! – и выпить охота. Прошептал Шлёпа себе под руку: хочу, мол, бутыль самогону, и чтоб чистого как слеза материнская! И тут, негаданно-нежданно, хлоп! – готово дело! Стоит перед ним пузырь ведра, эдак, на пол – горлышко кукурузным початком заткнуто. Вот чисто как дома принято, в деревне Серые Рогоза, откуда Шлёпа родом.

Тут бы денщику удивиться, да некогда удивляться – нашептал себе ещё и стакан. Не из горла же пить, как пьянчуга какой! А колдовство оно на то и колдовство, чтоб чудеса делать. И вот уже стакан на столе – веселее жизнь сделалась! Горит керосин в лампе, поёт самогон в Шлёпе, тепло стало, разморило, да нельзя спать! Вышел на крыльцо денщик, справил нужду под забор, голову поднял, а там – звёзды! Пропасть звёзд, как из подола насыпано на небесную твердь; сияет свет небесный, играет на снегу, и как-то прям в горле защемило – ввысь! Отсюда, прочь, из закоулка между дровяным сараем и забором, где запах как в полевом госпитале (оно и неудивительно, если сюда вся прислуга да охрана усадебная по нужде бегают), туда, вверх, где сияние и чистота… Чуть желание не нашептал, да вовремя спохватился: вспомнил, что еще половина бутылки на столе ждёт.

…Аж под утро звонок зазвенел, часам, эдак, к восьми. Ну да это Шлёпе как два пальца под струю; тело шкурой помнит, что бывает, когда на звонок не прибегаешь. Да и понятно, что в такой час генералу надобно: бритва, мыло и зеркало – вода-то ещё с вчера у рукомойника стоит (слава богу, генерал горячей водой отродясь не умывался, чтит, значит, военные привычки).

И, вроде, всё угадал, и всё хорошо, и успел вовремя: Кутюга только ноги с кровати свесил, и поклонился как надо – ниже пояса, и честь отдал генералу (а потом, ясное дело, портрету Императора, Наследника и Матери-Императрицы). Да только нос у Кутюги что у твоей борзой, которыми зайцев по осени загоняют: ах, так ты, говорит, подлец, сутрева пьяный?! Объяснял-объяснял Шлёпа про старый перегар – только ещё больше генерала разозлил. Говорит: «ну, засранец мелкий, я тебя за такое дело лично ремнями солёными да по всей спинушке!». Ну и поматерно в деталях смакует, что потом с денщиком сделают, когда (если) того холодной водой опосля отольют на заднем дворе.

Пригорюнился Шлёпа – всё, хана. Закончилась жизнь; в округе каждая псина знает, как Кутюга солёными ремнями порет. Ремни-то у него не простые, а с крючочками: маленькие те крючочки, а каждый – хвать! – да и вырвет шмат мяса. Туда-сюда – к вечеру горячка, сушняк хуже, чем с перепою, а наутро четверо из пяти богу душу и отдают. Наказывать так, вообще-то, запрещено, да только генерал лично Императором обласкан – кто ему слово скажет?

«А что, – вдруг думает денщик, – чему уже пропадать? Вот я и скажу. Тихонько так, себе под руку…»

И шепчет: чтоб тебя, значит, старый хрен, кондрашка прихватила. И дошептать не успел, как генерал кровью налился, глаза выпучил, по горлу пальцами заскрёб, и брык на пол! Шлёпа и ахнуть не успел: лежит Кутюга на ковре посреди комнаты и уже синеть начал.

Вот это, понимаете, номер! Денщик со страху и забыл, что это он сам, можно сказать, учинил; на двор выбежал, в рельсу кочергой стучит – лекаря! Самому генералу нездоровится!

Тут уж и лекарь прибежал, и колдун из управы, что, по счастью, чай у свояченицы в прислужьей пристройке попивал, и караул в полном составе. Заперлись в доме генеральском, и аж до самого закату чем-то там гремели, да печь топили. А на закате, когда священника позвали, стало ясно, что к чему: преставился Кутюга.

Две недели все в имении жили как между тем светом и этим: что будет? Что ж дальше-то? Один только Шлёпа ходил пьяный и довольный, да глазом подмигивал: не дрейфь! Всё пучком!

И как в воду глядел: приехал вскоре из столицы новый хозяин имения: генерал Штефан-Микель Ле`Труа. Франт, весь из себя одет с иголочки, рукава в рюшах, сабля алмазами да рубинами искрит, на голове парик в белое крашеный. Улыбается приветливо, всё «мерси», да «мерси», а ходит точно балерун на пуантах.

Другая жизнь в имении началась: драть розгами до смерти перестали, пиры-балы чуть ли не каждый день, повозку Кутюги, страшную как смертный грех, сменила карета на рессорах, а дорожку подъездную мостить камнем стали, и домостили аж до самой деревни. Вино в подвалах вообще перестали считать: не жизнь, а сказка! Только одна беда: сбежал куда-то начальник караула, так на его место поставили бывшего денщика Шлёпу – и кто каким чёртом так решил – вообще непонятно. Однако же служивые сильно не серчали: новый начальник никого не бил, слова грубого не говорил, сидел только у себя в коморке, сапоги натирал, да водку пил – всем бы такого начальника, прямо скажем!

В общем, туда-сюда, прошло так месяца три. Как тут – война! Прёт на Империю супостат, да не какой-нибудь, а сам король Мразиш Третий. Ну да то горе – не беда, и вообще только генерала касается. И верно: закатил пир Штефан-Микель, да такой, что три дня всё имение аж тряслось от музыки да хлопков винных пробок, и на утро четвёртого дня, захватив с собой пару охранников и нового денщика, отбыл в Столицу в состоянии не особо вменяемом, зато с напудренным париком и при полном параде, не забыв захватить с собой любимую бриллиантовую табакерку и не менее любимого шпица Бубу, а на время своего отсутствия главным по безопасности имения назначил Шлёпу (что как бы само собой подразумевалось).

Может, и зря назначил, потому как пьянки-гулянки в имении после отбытия генерала продолжились. Поначалу гудели в казармах, а потом и вообще в дом генеральский переехали. Кое-кто из прислуги, кто ещё Кутюгу застал, головой качал: вот вернется генерал – всех на груше у ворот повесит! Да только Шлёпа только ухмылялся в своей манере, подмигивал, и говорил: не дрейфь! Всё путём!

Проходит месяц, другой, третий, осень к концу идёт. Вот уже поутру заморозки на земле, вот уже последний лист с вишни упал, вот и истопники из деревни прибыли – зима-то на носу! Скотину загнали под крышу, ночами волки на луну воют: красота! Шлёпа, бывало, выйдет под вечер, сядет на холме, бутылку откроет и смотрит на чернеющий лес вдалеке. Вот, думает, снегом всё засыплет, будем туда с друзьями (он уже и друзей себе завёл среди солдат из охраны) на зайца ходить, на лису, и, может, даже на медведя. Хлебнёт из бутылки – эх, хорошо! А печень заболит, так Шлёпа под руку пошепчет, и как и не было ничего.

Так бы, может, и зима прошла, да только раз, почти под самый Новый год, проснулась вся усадьба от грохота. Ничего не понятно, только слышно: бах! Бах! Ба-бах! Служивые сразу поняли – пушки. Далеко, но почему вообще? Чьи пушки? Зачем? В общем, послали в деревню паренька, сына молочницы и дали ему два червонца на извозчика, чтобы в город съездил, да выяснил что и как.

Как стемнело – вернулся парень, и ну давай рассказывать. Оказывается, завалил Штефан-Микель оборону на вверенном ему участке фронта, и подошли войска короля Мразиша прямо к столице. Самого генерала Ле`Труа зарядили в пушку и выстрелили им за столичные стены, а Император – да хранят боги его и его потомков вечно! – струсил как псина ссыкливая, да и подписал договор с Мразишем, причем договор препозорнейший: отходила почти половина Империи противнику, при этом сам противник становился уже другом на веки вечные, оставляя с барского плеча Императору и его родным жизнь и номинальное правление без возможности передачи власти наследникам, а остатки Империи обкладывались репарациями, потому как поиздержался король Мразиш во время войны.

Жители усадьбы послушали-послушали, пожали плечами, и вернулись к своим обычным занятиям. Империю не в первый раз на куски разбирали, и, откровенно говоря, не было простому люду до неё никакого дела. На словах-то, понятно, все патриоты до мозга костей, потому как можно и на виселицу уехать, а так – один чёрт, кто там на троне сидит: Император Трубульён, король Мразиш или чёрт рогатый. «Мы как брюкву жрали, так и дальше жрать будем», сказал конюх Пырка, а прочие, подивившись его мудрости, отправились по своим делам.

Через неделю приехал в усадьбу какой-то столичный павлин в парике с буклями, а с ними десяток опричников. Выяснилось, что теперь усадьба принадлежит каком-то Мятику из Мунды, однако же даром ему не нужна, и что будет достославный Мятик сдавать усадьбу в аренду трём священникам, старшему сыну главного городового, семье ювелира и пансиону благородных девиц, и поэтому в этих целях помещения усадебные будут поделены, скотина сдана государству, а охрана усадьбы и прислуга отправлены восвояси без выходного пособия. Шлёпа от такого разговора слега припух, но не растерялся, схватил лопату, да и врезал павлину промеж буклей. Рассчитывал, видимо, ситуацию после колдовством под руку отшептать, да только сразу его схватили, скрутили, связали, а на голову мешок, да и запихнули в карету.

Разбирались что к чему уже в столице, предварительно отвесив бывшему денщику хороших тумаков, да только что Шлёпе те тумаки после розог генеральских! Думал, запихнут на пару месяцев в каменный мешок, только оказалось, что павлин с буклями, которому Шлёпа лопатой отвесил, не кто-нибудь, а какой-то там через тридцать три колена родич короля Мразиша, а, стало быть, имело место покушение на членов августейшей семьи. Потом вообще всплыло, что Шлёпа денщиком у самого Кутюги ходил; в общем, дело понятное: ярый лоялист ведёт террористическую деятельность. За такое, конечно, полагались пеньковые качели на площади, да только Шлёпа не унывал, а только похихикивал себе под руку, и жрал в камере ананасы с лососями, коньячком запивая, что, кстати, ни у кого вопросов не вызывало – элитный заключённый! Покушение На! Охрана тюремная с ним сдружилась, частенько гулянки устраивали на пол-каземата, один раз даже менестрелей пригласили, так что жилось Шлёпе в темнице чуть ли не лучше, чем в генеральской усадьбе.

Туда-сюда, судебные разбирательства, сбор доказательств – каждый судейский на таком деле себе имя заиметь хочет! – в общем, через год, наконец, вынесли приговор, и назначили казнь на утро понедельника, поелику в субботу у Его величества Мразиша был день рождения. Решили казнь провести с помпой, но не особо пышно, так как был король слегка прижимист. Идею с золотым топором отклонили сразу; решили украсить рукоять орудия казни искусственными розами и подмести городскую площадь. На том и порешили.

На рассвете вывели Шлёпу на плаху. Площадь не сказать, чтобы битком: подумаешь, головотяпство. Надоело уже, откровенно говоря. Палач вздыхает – сдружился со Шлёпой во время допросов, топор точит пригорюнившись. Оглашают приговор и спрашивают, как водится: каково последнее желание осуждённого? Шлёпа и говорит: хочу, мол, в последний раз хорошенько выпить и закусить, а поелику один не употребляю, то в собутыльники хочу палача. Поворчали судейские, что, мол, время только тянуть, однако же согласились, поскольку традициям такая просьба не противоречила. Накрыли стол, водки туда, хлеба, сыра, колбасы, ну, в общем, что под рукой нашлось. Шлёпа с палачом чокнулись, за здравие детей, за родных и близких – хорошо сидят! А Шлёпа и думает: что ж себе под руку нашептать? Какое желание загадать? От топора спастись – то понятно, да только как: чтобы все на площади кони двинули? Так есть же и неплохие люди: вон, палач так вообще мировой мужик. Или пусть Их величество ему помилование в последний момент огласят? Так в грязи валял он такие величества с их подачками, особенно с учётом того, что он, Шлёпа, может это самое величество грохнуть как таракана, просто под руку прошептав! В другом месте оказаться? Да в каком вот только? И так надоело: мыкаешься по свету, мыкаешься, то у Кутюги, то в каталажке…

Вздохнул бывший денщик, налил стопку, осмотрелся вокруг: хорошо! Птицы поют, на деревьях почки набухли, с крыш капель – последний снег тает – весна! Солнце в небе наглое, растрёпанное, облачка куда-то лениво плывут в прохладной высоте, пахнет землёй и влагой. И, кажется, что главное, самое верное желание уже понятно и на языке вертится, да всё никак не сложится, хотя подсказки – вот они: в небе, в воздухе, в птичьем щебете, даже в кислых рожах, что с площади глядят на последний ужин подсудимого. Да только не сложить, не выговорить, не понять… А всё равно хорошо: век бы так сидел!

Махнул Шлёпа последнюю рюмку, закусил краюхой хлеба, да и прошептал себе под руку: хочу чтобы замерло солнце в небе, навеки момент казни отложив, потому как вот здесь и сейчас мне хорошо, а большего и не надо!

Как сказал он, так и сделалось: солнце в небесах замерло. А поскольку солнце никуда на самом деле не двигается, и его бег по небесам есть лишь иллюзия, что порождается вращением земным, то пришлось ради такого дела Земле остановиться. А как встала Земля с размаху, мгновенно вращение в тыщу семьсот вёрст в секунду погасив, так и сдуло с неё и Шлёпу, и воду, и траву, и судейских с толпой на площади, и саму площадь, и город и вообще всё на свете. Всем разом каюк настал, и закончилась симуляция номер 3083.

…В воздухе еще некоторое время мерцали остатки проекции, похожие на хлопья белого снега, летящего куда-то в свете рыжего уличного фонаря. Бруне прочистил горло, отхлебнул воды из графина, и сказал: