Рука Монсеррат Кир создал из воздуха бинокль и приложил его к глазам. Конечно, можно было просто использовать Бинокурярные чары, но смотреть через созданные из эфира линзы на эфирные существа и аномалии – плохая идея. Всё равно, что высматривать вампиров в зеркальный телескоп, только ещё и опасно.
Восьмизор Принцепс хмыкнул, и тоже создал себе бинокль, правда, из снега, а не из воздуха, зато сразу двадцатикратный. И зря, потому что к нему тут же пришлось творить и стабилизирующую треногу.
Некоторое время на маленьком снежном пятачке отгороженном от мира слоями незримых щитов царило гробовое молчание.
- Что это? – произнёс, наконец, Принцепс.
- Какая-то непонятная хреновина. – Голос Руки был полон неподдельного удивления.
- Пф-ф-ф! Это я и сам вижу. Но ЧТО это?
- Если бы я знал, то не назвал бы это «непонятной хреновиной», – огрызнулся Рука Кир. – А вообще похоже на кляксу. Будто в небе кто-то разлил чернила.
- На какой, по-вашему, оно высоте?
- Точно не скажу, но где-то в стратосфере. Меня беспокоит не это.
- А что, простите?
- Оно растёт.
- У вас то же самое, что и у меня? – Метлби осторожно постучал кончиком пальца по циферблатам своего Универсального Детектора. Вся эта конструкция размером с дом была, по сути, одним здоровенным «мерилом», сиречь детектором асинхронных колебаний, но магистр упорно величал её «УИ-1М».
«М», конечно же, означало «Метлби».
- Да, – Стефан Целеста коротко кивнул. Эфир словно взбесился. Очень, очень мощный однонаправленный поток.
- И куда он, по-вашему, ведёт?
- Туда. – Целеста поднял руку затянутую в белоснежную перчатку, и ткнул пальцем в потолок. – Вверх. В небеса.
– – – – – – – – – –
Очередное «уплотнение» оказалось коротким и скучным (Фигаро к этому времени уже даже немного пообвыкся). В нём следователь был огромным красным драконом, который где-то среди заснеженных гор Империи Ву спорил с другим красным драконом, похожа ли Гора Заходящей Луны с того ракурса, с которого драконы на неё глядели на задницу снежного леопарда. Спор, к счастью, не затянулся; солнце село, и драконы принялись считать звёзды, чем они, судя из их воспоминаний, занимались каждую ночь.
Фигаро, наконец, начал понимать, откуда в голове Артура такое количество странных цитат, названий и аналогий. Попадание в чужой разум навеки отпечатывалось в его собственном, не то чтобы как-то глобально меняя его, но оставляя неизгладимый след, похожий на царапину. Так яркий метеор, прорезая ночное небо, оставляет на сетчатке яркую полосу, только эти «полосы» не затухали, а как бы уходили на второй план, всё равно оставаясь там и вспыхивая, стоило о них просто подумать.
«Это, конечно, может сделать меня эрудированнее, – размышлял Фигаро. – Но терпеть такое каждый раз только для того, чтобы совершить вылазку в какой-нибудь мир, что показался Артуру интересным... нет уж, увольте. Любопытству Мерлина и Морганы стоит поставить памятник; разве что эти двое, в конечном счёте, не стали находить в таких провалах в чужие души некое извращённое удовольствие. Но вряд ли, очень вряд ли...»
И тут вдруг полёт через пустоту завершился.
– – – – – – – – – – –