История Рюриковичей: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В год 6370 (862). Изгнали варяг за море, и не дали им дани, и начали сами собой владеть, и не было среди них правды, и встал род на род, и была у них усобица, и стали воевать друг с другом. И сказали себе: “Поищем себе князя, который бы владел нами и судил по праву”. И пошли за море к варягам, к руси. Те варяги назывались русью, как другие называются шведы, а иные урмане и англы, а еще иные готландцы, – вот так и эти. Сказали руси чудь, словене, кривичи и весь: “Земля наша велика и обильна, а наряда в ней нет. Приходите княжить и владеть нами”. И избрались трое братьев со своими родами, и взяли с собой всю русь, и пришли, и сел старший, Рюрик, в Новгороде, а другой, Синеус, – на Белоозере, а третий, Трувор, – в Изборске. И от тех варягов прозвалась Русская земля. Новгородцы же – те люди от варяжского рода, а прежде были словене. Через два же года умерли Синеус и брат его Трувор. И принял всю власть один Рюрик, и стал раздавать мужам своим города – тому Полоцк, этому Ростов, другому Белоозеро. Варяги в этих городах – находники, а коренное население в Новгороде – словене, в Полоцке – кривичи, в Ростове – меря, в Белоозере – весь, в Муроме – мурома, и над теми всеми властвовал Рюрик. И было у него два мужа, не родственники его, но бояре, и отпросились они в Царьград со своим родом. И отправились по Днепру, и когда плыли мимо, то увидели на горе небольшой город. И спросили: “Чей это городок?” Те же ответили: “Были три брата, Кий, Щек и Хорив, которые построили городок этот и сгинули, а мы тут сидим, их потомки, и платим дань хазарам”. Аскольд же и Дир остались в этом городе, собрали у себя много варягов и стали владеть землею полян. Рюрик же княжил в Новгороде».

Здание Кунсткамеры в Санкт-Петербурге

Вот она, знаменитая «легенда о призвании» варяжских князей. Сколько «копий было сломано» из-за неё! Споры начались ещё в XVIII веке и с тех пор длились с большей или меньшей интенсивностью на протяжении более двух столетий. Камнем преткновения стала так называемая «норманнская теория» образования Русского государства. В советской историографии основателями этой теории были признаны три совсем разных и мало связанных друг с другом, но объединённых немецким происхождением учёных.

Сочинение Г.З. Байера о варягах (Dissertatio de Varagis. 1747), изданное в Санкт-Петербурге в 1767 г.

Готлиб (Теофил) Зигфрид Байер (1694–1738) ещё в первые годы существования Петербургской академии наук был приглашен в неё в качестве профессора филологии. Сам он был крупным востоковедом и знатоком древних языков, но русского языка не знал и летописи читал в латинском переводе. В России Байер написал и опубликовал ряд трудов, среди которых была и работа «О варягах» («De Varagis»), написанная, как и было положено в те времена, на латыни. Она была опубликована в 1735 г. в четвёртом томе академического издания «Commentarii Academiae Scientiarum Imperialis Petropolitanae». В 1747 г. её перевёл на русский язык Кириак Кондратович, и в сокращённом виде выдающийся историк Василий Никитич Татищев включил этот текст в первую часть своей «Истории» в виде одной из глав. Перевод Кондратовича вышел и отдельным изданием в 1767 г. под названием «Сочинение о варягах автора Феофила Сигефра Беэра». Именно работа «О варягах» и считается традиционно первым трудом, с которого начался в России научный «норманизм». В нём Байер задался целью решить проблему о том, кем были варяги. Он обратился к ранним, наиболее близким к древнерусским временам, источникам – к летописным известиям о варягах и руси. Опираясь на летописный текст, Байер понимал под варягами собирательное наименование скандинавов: «шведы, готландцы, норвежцы и датчане назывались варягами». В подтверждение этой мысли учёный привёл известие Бертинских анналов – анналов эпохи империи Каролингов, о том, что послы «хакана росов», направленные к византийскому императору и оказавшиеся при дворе франкского императора Людовика Благочестивого в 839 г., принадлежали к народу шведов. Байер привлёк также и данные лингвистики и проанализировал имена русских князей и знати IX–X веков. При этом он использовал большой комплекс древнескандинавских источников, включая рунические надписи на камнях, многочисленные византийские произведения, в т. ч. сочинения византийского императора X века Констанина Багрянородного, и многие другие близкие по времени памятники, т. е. очертил то пространство русских и иностранных источников, на которых и до сих пор базируются исследователи древней русской истории. Имена первых русских князей Байер счёл скандинавскими и в целом пришёл к выводу о скандинавском происхождении варягов.

Сочинение Г.Ф. Миллера по русской истории, изданное в Санкт-Петербурге в 1764 г.

Идеи Байера развил его младший коллега Герард Фридрих Миллер (собств. Мюллер) (1705–1783). В отличие от лингвиста Байера, Миллер был профессиональным историком и являлся профессором русской истории в Петербургской академии наук. Он также официально занимал должность историографа (кроме Миллера этой чести в России удостоились только князь Михаил Михайлович Щербатов при Екатерине Великой и Николай Михайлович Карамзин при Александре I). Заслуги Миллера перед русской наукой действительно велики. Он ввёл в оборот несколько важных исторических памятников. А в 1733–1743 гг. Миллер участвовал в прославленной Великой Северной экспедиции. Он входил в состав отряда, исследовавшего Сибирь. Миллер побывал во многих сибирских книгохранилищах, составил множество выписок из различных источников, и сейчас это собрание под названием «портфели Миллера» хранится в Государственном архиве древних актов в Москве. Оно поистине бесценно для историков, ибо оригиналы многих документов, с которыми работал Миллер, не пощадило время. С именем Миллера связан первый научный диспут по «норманнскому вопросу», поводом для которого стала диссертация Миллера «De origine gentis russicae» (в русском переводе под названием «Происхождение народа и имени российского»). История этой дискуссии такова.

Сочинение М.В. Ломоносова «Древняя Российская история», изданное в Санкт-Петербурге в 1766 г.

На 6 сентября 1749 г. по распоряжению президента Петербургской академии наук была назначена «публичная ассамблея» Академии, приуроченная к дню тезоименитства императрицы Елизаветы Петровны. На таких публичных собраниях должны были выступать по два профессора Академии, причём один должен был читать свою речь на латинском, а другой – на русском языке. К заседанию 6 сентября свои выступления готовили Миллер и Михаил Васильевич Ломоносов. Ломоносов написал «Слово похвальное императрице Елизавете Петровне», в котором помимо похвал государыне дал общий обзор наук, могущих принести пользу России. Это слово получило высокую оценку двора и было признано выдающимся произведением ораторского мастерства. Миллер же должен был подготовить «сочинение об учёной материи», для которого выбрал, по словам советника Академической канцелярии И.-Д. Шумахера (фактически руководившего работой Академии), «предмет самый скользкий». Эта «диссертация» должна была быть рассмотрена на заседании Академической конференции, но уже при первом ознакомлении с нею профессора Академии предложили исправить в тексте ряд мест, а Шумахер счёл, что если напечатать речь Миллера в первоначальном виде, то это будет «уничижением для Академии», и лучше бы изложить «этот предмет с большею осторожностью, чтобы не обидеть никого». На заседании Академической конференции 23 августа 1749 г. «диссертация» Миллера была зачитана и обсуждена. Её рекомендовали к печати после внесения соответствующих исправлений. Тексты Миллера и Ломоносова были изданы к началу сентября и даже уже было напечатано официальное приглашение на публичное собрание Академии, как вдруг 3 сентября по распоряжению президента это собрание было перенесено на 26 ноября, следующий день после очередной годовщины восшествия Елизаветы Петровны на престол.

М.В. Ломоносов. Портрет XVIII в.

Работа Миллера, из-за которой и перенесли «публичную ассамблею», 6 и 7 сентября была передана на отзыв шести профессорам и адъюнктам Академии на предмет, «не сыщется ль в оной чего для России предосудительного». Среди них, помимо Ломоносова, были также известный поэт Василий Кириллович Тредиаковский и естествоиспытатель Степан Петрович Крашенинников. Все они представили в канцелярию Академии наук свои «репорты» (отзывы), которые все, за исключением отзыва В.К. Тредиаковского, носили критический характер. Общее мнение состояло в том, что «диссертацию» Миллера читать в публичном собрании и распространять в напечатанном виде нельзя. Так, Ломоносов написал, что речь Миллера «весьма недостойна, а российским слушателям и смешна, и досадительна» и, по его мнению, «отнюдь не может быть так исправлена, чтобы она когда к публичному действию годилась». В конечном итоге было принято решение отложить речь Миллера до другого случая, а для ноябрьского собрания «выбрать предмет из физики», что и было сделано. 26 ноября на публичной ассамблее Ломоносов прочитал своё «похвальное слово», а научные выступления сделали профессор физики Г.-В. Рихман и профессор механики Х.-Г. Кратценштейн. По поводу работы Миллера было принято решение сдать её текст в архив Академии, а напечатанный тираж в обращение не выпускать.

А.Л. Шлёцер. Гравюра XIX в.

Однако Миллер со своим поражением не смирился. В начале октября он направил письмо президенту Академии графу К.Г. Разумовскому, в котором писал, что «диссертация» была опорочена «недоброхотными» ему членами Академии, а поскольку никто ему никакой критики не предъявил, то он был лишён возможности «оправдаться». Тогда президент распорядился обсудить «диссертацию» на чрезвычайном собрании с участием Миллера «без всякого пристрастия», с тем, чтобы можно было её «заблаговременно поправить». Чрезвычайное собрание было назначено на 23 октября, но растянулось на целых 29 (!) заседаний – вплоть до 8 марта 1750 г. В результате этого долгого обсуждения «диссертация» Миллера была признана неприемлемой, а напечатанный её тираж, за исключением трёх экземпляров, был уничтожен (опубликован этот текст полностью был только в 2006 г.).

Задача, которую поставил в своей работе Миллер, заключалась в том, чтобы изложить происхождение «славнейшаго Российскаго народа» и происхождение «Российскаго имени». При этом Миллер исходил из очень верной установки, что «одного имён согласия без других подлиннейших свидетельств к доказательству о происхождении народов никак не довольно». На этом основании он отрицал, в частности, какую бы то ни было связь между названием древнего народа роксолан и именем «русь» (мнение, которое, кстати, разделял Ломоносов). Мысли Миллера чрезвычайно существенны – он справедливо утверждал, что кажущееся сходство названий народов, как и то, что когда-то один народ жил на территории другого, вовсе не доказывает их генетического родства. К сожалению, об этой элементарной истине совершенно «забывают» дилетанты от истории, пытающиеся искать древние корни каких-либо более поздних народов, – явление, столь распространённое в псевдоисторической беллетристике до сих пор. Происхождение названия «славяне» Миллер выводил от слова «слава»: «от славных своих дел в древния времена Славянами назывались», и отмечал, что «нет ни одного тех времён историка, который бы прежде Юстиниана Императора упоминал о народе Славенском».

Затем Миллер обращался к вопросу о происхождении названия «Русь». «Объявим ещё и о другом народе, от котораго Россия нетокмо жительми населена, но и Царей и имя своё получила. Оной народ хотя в начале языком и житием от Славян весьма разнствовал, но столь тесно потом с ними соединился, что уже тому много веков прошло, как их между собою различать неможно было. А именно как Славяне Россиею владели, то от времени до времени приходили от севера Скандинавы, народ силою своего оружия на море и на сухом пути, также и торговым промыслом пред другими славной». Скандинавами считал Миллер и варягов, ссылаясь на «диссертацию» Байера. Очень много внимания Миллер уделял известиям скандинавских авторов о древней истории и связях Скандинавии с Русскими землями – часть этих сведений отличалась сомнительной достоверностью. Помимо скандинавского происхождения названия «Русь» Миллер писал и о том, что «некоторая часть Россиян произошла от Варягов, которая хотя и не столь многочисленна, чтоб с произшедшею от Славян могла сравниться; однако и не так мала, чтоб вовсе об оной умолчать». Также Миллер предположил, что название «русь/рось» пришло в славянский язык через посредство финского. Скандинавский же источник этого слова он определить затруднился.

Итак, получалось, что и название страны и даже какая-то часть русского народа имели иностранное, а вернее, скандинавское происхождение. Ситуацию, в которой появилась «диссертация» Миллера, блестяще охарактеризовал в своих «Лекциях по русской историографии» Василий Осипович Ключевский: «То был самый разгар национального возбуждения, которое появилось после царствования Анны и которому была обязана престолом Елизавета Петровна. Минувшее десятилетие стало предметом самых ожесточенных нападок; даже церковные проповеди обратились в политические памфлеты, направленные против этого тёмного десятилетия. С церковной кафедры говорили, что хищные совы и нетопыри засели тогда в гнезде российского орла. Новое, национальное царствование началось среди войны со Швецией, которая кончилась миром в Або 1743 г. В это время готовиться сказать по случаю тезоименитства государыни на торжественном заседании Академии, что шведы дали Руси и народное имя и государей, едва ли значило украсить торжество». Именно такую реакцию и вызвало произведение Миллера и в учёных и в придворных кругах. «Заклятая», по словам Ломоносова, диссертация Миллера подверглась тогда почти единодушному остракизму.

Вскоре после окончания бурных дискуссий М.В. Ломоносов сам принялся за написание русской истории. Он начал работать над этим сочинением в 1751 г., но успел написать только первый том, который был издан уже после смерти автора, в 1766 г. Работа Ломоносова над «Историей…» одобрялась благожелательным отношением двора и императрицы Елизаветы Петровны. Первый том «Древней Российской истории» охватывал период «от начала Российского народа» и до кончины Ярослава Мудрого в 1054 г. Первые главы Ломоносов посвятил «России прежде Рурика», где уделил внимание и тем вопросам, по которым так ожесточённо спорил с Миллером.

«Множество разных земель славенского племени есть неложное доказательство величества и древности». Этот патриотический посыл пронизывал все начальные главы «Истории». Славянский народ «славою дел утвердил себе славное имя» (в этом Ломоносов был согласен с Миллером), а начало его, по мнению Ломоносова, относилось к самым древним временам. Так, он полагал, что славянскими народами были балты (жмудь, литва, пруссы и др.), что древними славянами были не только венеты, но и пафлагоны, мидяне и амазоны, что происхождение славянских народов относится ко временам Троянской войны. Более того, славяне не только составляли «немалую часть воинств» готов, вандалов и лангобардов, но и их главные предводители «были славенской породы». Славянами Ломоносов считал и Одоакра (предводителя племени ругов, лишь по внешнему сходству имён созвучных русам), и Алариха, и других вождей эпохи «Великого переселения народов». Такая вольная интерпретация древних источников позволяла отодвигать историю славян вглубь веков и приписывать им всевозможные исторические свершения. Варягов Ломоносов считал собирательным названием многих народов: «они от разных племён и языков состояли и только одним соединялись обыкновенным тогда по морям разбоем». А «варяги-россы» (часть варягов) были одного происхождения с пруссами. Название же «россы» происходит, по мнению Ломоносова, от имени роксолан, древнего народа, упоминаемого античными авторами первых веков нашей эры (роксоланы были одним из сарматских, т. е. ираноязычных кочевых племён и, конечно, никакого отношения к русам не имели). Итак, внешнее сходство названий послужило Ломоносову основанием и роксолан признать славянским народом. Название же «роксоланы» Ломоносов и вовсе выводил из названия Волги, которая античными авторами именовалась Ра – следовательно, роксоланы – это аланы, которые жили на волжских берегах (на самом деле роксоланы до Волги не доходили). Далее, по предположению Ломоносова, эти роксоланы-славяне переселились к Балтийскому морю, причём на своём пути оставляли такие названия как Рось (река – приток Днепра) и даже Старая Русса (город в Новгородской земле). На берегах Балтики «россы»-роксоланы поселились на территории Пруссии, откуда и прибыли на Русь. Вся эта совершенно фантастическая картина, хоть и была далека от науки, но в целом отвечала тому «патриотическому» настрою, который был характерен и для времени царствования Елизаветы Петровны, и для эпохи Екатерины II.

С Ломоносова начались в российской историографии Нового времени попытки представить варягов не скандинавами, а племенами иного этнического происхождения. Впрочем, ещё Василий Никитич Татищев (1686–1750), капитальный труд которого «История Российская с самых древнейших времён» как бы стоял в стороне от основной линии околонорманистских споров, выдвинул версию о финском происхождении Рюрика и пришедших с ним варягов.

Третий основоположник «норманизма» – Август Людвиг Шлёцер (1735–1809) пробыл на русской академической службе недолго, но и по возвращении на родину не оставил научных занятий в области русских древностей. Итогом его исследований явился фундаментальный труд «Нестор», в котором Шлёцер провел скрупулёзный источниковедческий анализ «Повести временных лет». С этого времени, по сути, началось научное летописеведение. Шлёцер не сомневался в значительной роли норманнов при образовании государства на Руси, но ко многим скандинавским источникам относился с недоверием. Так, например, этот законченный, по мнению советских историков, норманист считал скандинавские саги «глупыми выдумками» и предлагал «выбросить эти исландские бредни из всей русской древнейшей истории». В варягах и Рюрике, вслед за Байером и Миллером, Шлёцер видел, конечно же, скандинавов, но эта мысль была облечена им в самую крайнюю форму. Шлёцер писал, что «скандинавы, или норманны в пространном смысле, основали русскую державу», а до их прихода местные племена якобы жили без всякого управления, «подобно зверям и птицам» (в этом отношении он, видимо, опирался на известную фразу «Повести временных лет» о том, что древляне и некоторые другие восточнославянские племена жили «зверинским образом», понимая её буквально). Таким образом, получалось, что именно норманны основали древнерусское государство – взгляд для того времени вполне объяснимый, если считать, что государство – дело рук конкретных людей.

Но научная мысль развивается. То, что было приемлемо в XVIII веке, казалось устаревшим уже в XIX. Однако и до сих пор, несмотря ни на что, околонорманистская полемика периодически возрождается, обретая былую остроту. Спад наметился ещё в начале XIX века, благодаря совершенно новому уровню исследований, заданному Николаем Михайловичем Карамзиным (1766–1826). Вдумчивая работа с источниками, спокойное, довольно бесстрастное изложение и аргументированность выводов поставили его «Историю государства Российского» в ряд великих достижений русской научной мысли. Авторитет Карамзина, а затем и академика Михаила Петровича Погодина (1800–1875) на время притушил норманистские дискуссии. И Карамзин, и Погодин предпочитали следовать за русскими летописями, подкрепляя их данные иностранными источниками, и подтверждали ту, вполне обоснованную историческую доктрину, согласно которой и Рюрик, и другие первые русские князья, как и варяги в целом, были норманнами по происхождению. С именем Погодина связан и второй публичный диспут по «варяжской проблеме» в истории отечественной науки, состоявшийся 19 марта 1860 г. в стенах Петербургского университета. Оппонентом Михаила Петровича выступил другой известный историк Николай Иванович Костомаров (1817–1885), который придерживался весьма оригинальной версии о литовском (!) происхождении варягов-руси. Диспут этот был, по сути, изложением обеих позиций, и каждый из оппонентов, разумеется, остался при своём мнении, но вопрос об истоках Руси вновь оказался в центре общественного внимания. Князь Пётр Андреевич Вяземский так остроумно подвёл итог этому мероприятию: «Прежде мы не знали куда идём, а теперь не знаем и откуда».

Сочинение А.Л. Шлёцера «Нестор», изданное в Санкт-Петербурге в 1809 г.