Людовик XIV: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Чтобы казаться благовоспитанным человеком, надо, одним словом, им быть. Мы должны быть признательны итальянцу Мазарини, испанке Анне Австрийской, которые сформировали одновременно Людовика XIV и тип благовоспитанного француза. С самого начала своего личного правления королевством благовоспитанный человек, эта rara avis (редкая птица), становится образцом для подражания. Воспитанный человек обладает определенными качествами, но также не теряет своего национального своеобразия, и эта национальная самобытность его и отличает от итальянского кавалера и кастильского кабальеро, от британского джентльмена и тевтонского рыцаря.

Наш социальный идеал, благовоспитанный человек эпохи Людовика XIV, — это человек тонкий, легкий в общении, с хорошими манерами и из хорошего общества. Он знает, что такое благопристойность, и воспитывает в себе такие манеры, избегает неблаговидных поступков. («Неблагопристойно для советника играть в комедиях, даже ради развлечения. Неприлично пожилой женщине одеваться в яркие цвета». Неприличным считается в королевстве целовать руку дамы, если она не принцесса; но пристойно сказать «на испанский манер»: «Целую ваши руки»^{42}.) Искусство приличного поведения состоит в соблюдении настоящего кодекса правил для благовоспитанного человека. Правильно понятая благовоспитанность становится почти аскезой.

Если знание правил хорошего тона формирует хорошие манеры, то забота о логике, чувстве меры и вкусе способствует развитию науки и языка. Грубость двора Генриха IV теперь ушла в прошлое, в то же время наблюдается возврат к некоторым требованиям времен Генриха III. Необразованность больше не считается хорошим тоном. Буржуа теперь уже не являются более образованными, чем дворяне. Современные коллежи — особенно иезуитские — уже воспитали три поколения детей дворян и разночинцев. Отныне «тонкость ума присуща не только писателям, но и людям шпаги, и аристократам, не отличавшимся большой образованностью при последних королях»^{15}. Буур воспевает в 1671 году культурную революцию: «У нас есть еще герцоги, графы и маркизы, отличающиеся тонкостью ума и весьма эрудированные, которые одинаково хорошо владеют пером и шпагой, способны создать балет и написать исторический трактат, разбить лагерь и построить армию в боевом порядке для сражения». «В государстве, в котором ум — это инструмент, позволяющий сделать карьеру, — как пишет тот же Буур^{1}, — благовоспитанный человек имеет право показать свою образованность и считает почти своим долгом не скрывать свой ум». (Это противоположно английским нравам, которые требуют от джентльмена быть более или менее нейтральным и скрывать свой ум.)

Избегать педантизма — одно из правил французского стиля поведения. «Я стараюсь как могу, чтобы не быть скучным»^{92} — эта фраза Сент-Эвремона определяет одну из черт благовоспитанности.

Кроме этих социальных и интеллектуальных предписаний благовоспитанный человек французского общества XVII века еще и «порядочный человек», «благородный человек», «не злословящий», «хороший человек», то есть человек честный, смелый и руководствующийся честью. Во Франции еще до Монтескье сделали открытие, что монархия основывается на чести. Не случайно, что благовоспитанность становится моральным качеством, поскольку быть воспитанным означает уметь жить в обществе и жить по определенным правилам общества.

В дополнение к этому следует также поговорить о происхождении. Во Франции, в которой происходят преобразования, и по воле Людовика XIV происхождение часто не является определяющим и компенсируется другими достоинствами: Флешье, Кольбер, Расин, Буало — выходцы из буржуазии. Тем не менее каждый из них может служить наглядным примером благовоспитанного человека. У них есть достоинства, они отмечены самим королем. Людовик XIV в течение всего пребывания на престоле внушает и Франции и Европе мысль о том, что отныне можно быть «достойным человеком» благодаря своему таланту и приносимой пользе, не будучи обязательно «человеком знатного происхождения». Подобное нововведение устраняет последние помехи для продвижения благовоспитанного человека как при дворе, так и в парижском светском обществе.

Близкие друзья короля

В Версале (до того как он стал большим Версалем) в течение первых двадцати лет личного правления Людовик XIV не был недоступным, и это факт. По крайней мере, он оставляет для многих открытыми некоторые пути доступа к себе. Можно не слишком приближать знать (король, как пишет в 1668 году маркиз де Сен-Морис, «не выказывает никакой особенной готовности принять кого-либо, и лицо его всегда остается серьезным, даже во время развлечений и забав… Король решил пользоваться таким приемом, чтобы поддерживать в своих придворных уважение к себе»^{93}), но не рвать полностью с народом.

Начиная с 1661 года Людовик XIV регламентировал, способствовал введению прошений, адресованных королю; так действовали в древние времена прямые суды (например, суд Людовика Святого, сидящего под своим дубом), и они служили замечательным средством управления. Он объясняет это для наследника: «Я дал понять, что в каких бы то ни было делах надо было только у меня просить милости», при возможности обращаясь ко мне лично, особенно путем подачи прошений. «Я детально знакомился с состоянием моих подданных; они видели, что я думаю о них, и ничто так сильно не притягивало ко мне их сердца»^{63}. Позже в Версале устраивали каждый понедельник большой стол, предназначенный для прошений королю о помиловании, и выставляли его в зале охраны. До 1683 года маркиз де Лувуа, потом Куртанво, его сын, принимали прошения. В конце недели Лувуа, которому его занятия позволяли с легкостью выполнять дополнительную работу, приносил эти прошения в совет. Оттуда их направляли к соответствующим государственным секретарям. Еще через неделю каждый ответственный за свой департамент представлял доклад, и только тогда Людовик XIV разбирал эти прошения по очереди одно за другим. Использовали три пометки: «нет» — для отказов, «да» — в случае приема и «король учтет». Двусмысленность этой последней формулировки необязательно означала отказ, но об отказе и подумал в мае 1685 года несчастный де Сен-Женьез, капитан гренадеров, который пытался покончить жизнь самоубийством, когда получил обратно свое прошение с такой пометкой^{97}.

Когда король открывает к себе доступ, дистанции уменьшаются. Придворные (я имею в виду профессиональных угодников двора) этим изумлены. «Толстого Лувуа» (так его называет Бюсси-Рабютен) Людовик XIV сделает вскоре «идолом этого суда», в то время как с принцем де Конде «считаются меньше, чем с покойником»^{265}. Вард и Рабютен мучаются в изгнании; а Люлли может все сказать и все себе позволить. «Трудно привести более яркий пример близости и взаимопонимания, чем то, что существовало между Людовиком XIV и Жан-Батистом Люлли, который в молодости был скоморохом и шутом, а стал суперинтендантом музыки и важной персоной в лучшие годы правления Людовика XIV»^{122}. «Люлли бесконечно развлекал короля своей музыкой, своей игрой и своими остротами», — напишет Титон дю Тийе. Буало называет Люлли «подлым мошенником», а Лафонтен разоблачает его как «распутника», завсегдатая кабаков, который охотно устраивает оргии с шевалье Лотарингским и герцогом Вандомским, но Его Величество всегда Люлли прощает и всегда ему покровительствует. Ему прощается вызывающее богатство; забываются его пороки, терпеливо сносится его меняющееся настроение.

Верность Людовика XIV Мольеру вызывает удивление и у придворных, и у парижан. Король не только много раз приглашает ко двору автора «Мещанина во дворянстве», спасает его от банкротства, способствует росту его авторитета среди актеров и публики, но смело встает на его защиту перед общественным мнением. То, что Пьер Гаксотт называет «войной Тартюфа», длится не меньше пяти лет (1664–1669)^{191}. Против Мольера королева-мать, первый президент, доктора Сорбонны, Общество Святых Даров, архиепископ Парижа, благочестивый люд всех сословий; за него — Месье, брат короля, первая Мадам, супруга Месье, принц Конде. Без поддержки короля он потерял бы свой авторитет, свою труппу, все средства к существованию. Но Людовик XIV, как в случае с Люлли — гением-конкурентом и его собратом, — пренебрегает общественным мнением. В Мольере он видит не позорно отлученного от Церкви проповедниками и не фигляра, а глубокого, остроумного, тонкого, очень плодовитого, с богатым воображением автора, разделяющего с ним трапезу, умеющего исправлять нравы, не морализируя, всегда готового выполнить неожиданные приказы короля. Если и не во всех проявлениях, то, по крайней мере, по своему мировоззрению Жан-Батист Поклен кажется королю необычным случаем и прототипом — несколько исключительным — благовоспитанного человека. Выказывая Мольеру непринужденность в общении, Людовик XIV не выходит из своей роли. Творчество Мольера, если оно разоблачает смешные стороны некоторых персонажей двора, не убивает критикой двор. Напротив, оно способствует, как творчество Мере или Грасиана, тому, чтобы изобразить или позволить увидеть идеальные стороны двора. Таким образом, его творчество является союзником или помощником королевской политики.

Мы можем лишь догадываться, какое король получил удовольствие от «Благодарственного слова», которое Мольер поставил перед «Экспромтом Версаля» (октябрь 1663 года): представляя себе, что его Муза присутствует при утреннем выходе Его Величества в Лувре, Мольер насмехается над пошлыми придворными, вкладывая в уста Музы такие слова:

«Мы живем при короле — враге мошенничества, — заявляет жандарм в пятом акте пересмотренного, исправленного, дополненного, современного Тартюфа (жандарм — не символ ли он господина де Ларейни и совсем нового института управления полиции?). Этот король также не любит желчных людей («Мизантроп» ему напоминает удары тростью господина де Монтозье), непорядочных карьеристов без присущих им талантов (он не может смотреть пьесу «Мещанин во дворянстве», не разражаясь громким смехом), ханжей (и поэтому он приложил так много усилий, чтобы выиграть дело «Тартюфа»), бездельников-маркизов и жеманниц (каковых мы видим в «Докучных» и в «Смешных жеманницах»). Слишком много говорили, что Мольер восхвалял идеального буржуа. Этот Мольер, друг и свой человек в окружении Великого короля, — достаточно благовоспитанный человек (знаток придворных людей и всего, что касается двора), выбравший для себя благовоспитанного человека в качестве постоянного образца. Если мы в нем находим простонародные черты, то потому, что мы не принимаем во внимание постоянную связь, которая существует между двором и Парижем. Он похож на буржуа рядом с героями Корнеля и Расина, его современниками. Но двор Людовика XIV скорее населен Дамисами и Леандрами, чем Полидевками и Пиррами.

Праздники и забавы

Первый двор Людовика XIV (1661–1682) кажется последующим поколениям всегда блистательным. Он кажется таким молодым, веселым, изобретательным и непосредственным! За разнообразием декораций, временных построек для представлений, балетов, балов, охот и фейерверков угадываются вспышки любовных увлечений короля, и в результате создается впечатление, что двор Людовика XIV был двором любовных развлечений. Но эта видимость обманчива, ибо королевский замысел никогда не оскудевает. Хотя может показаться, что развлечение устроено ради своего собственного любовного увлечения; но такой праздник тем не менее преследует и педагогические и политические цели. Чтобы привлечь знать и удержать ее, Людовик считал необходимым сделать свой двор привлекательным, чтоб жизнь при дворе никогда не была монотонной и рутинной. Правила церемониала удивительно этому способствовали. Первые Бурбоны сохранили церемониал, созданный Валуа. Это та область, в которой, впрочем, ничего нельзя сделать легко и просто. «Изобретателю» этого деликатного «механизма», Генриху III, пришлось в свое время приниматься за это дело много раз, чтобы ввести определенные правила для упорядочения жизни в Луврском дворце: он устанавливал специальными эдиктами внутренний распорядок при дворе в 1574, 1578, 1582 годах (видно, что он был вынужден все это подтверждать каждые четыре года), прежде чем кодекс правил поведения был закреплен в 1585 году[43]. Людовик XIV снова находит тот же самый кодекс правил через 72 года и понимает, что он не сможет сразу добиться точного соблюдения этих правил, даже если его брат, Месье, великий знаток в области этикета, будет охотно ему помогать. Король также понимает, что этот сжатый свод может быть использован и монархом, и подданными лишь в том случае, если он будет подчинен правилам, которые можно применить. До конца своего царствования Людовик XIV охраняет сборник правил этикета. Он знает протокол до мельчайших подробностей. Любые сведения доводятся до него лично. Он выступает в роли верховного арбитра в конфликтах, возникающих по протоколу. Он превращает в орудие управления юриспруденцию по вопросам достоинства или тщеславия и из этого извлекает преимущества. Ссоры между сановниками при дворе отвлекают их от заговоров, направляют интриги в определенное русло и их нейтрализуют. Если двор представляет собой постоянный спектакль, то беспрестанное недоверие к каждому участнику этого спектакля добавляет к самому представлению новое развлечение, порой вызывающее бурные страсти и всегда захватывающее.

Так как речь идет о представлении, надо думать, что одной из привилегий знатного сотрапезника или обычного придворного, как и короля, является получение приглашения на премьеру лучшего спектакля. 14 февраля 1662 года начал работать «машинный зал» театра в Тюильри, этот ультрасовременный театр был создан по замыслу Вигарани^{199}. С 24 июня по 11 августа того же года Мольер поселился в Сен-Жермене, чтобы развлекать Людовика XIV и его двор^{191}. 29 января 1664 года он дает «Брак поневоле» в Лувре, у Анны Австрийской. 13 октября труппа того же Мольера вызвана в Версаль; здесь она остается до 24-го. И так все продолжается около десяти лет: когда Людовик принимает какое-то решение, он удивительно умеет держать свое слово.

Двор отдает предпочтение балету, а не комедии, как того требуют правила игры: двор следует в своем выборе за королем, тонким ценителем, любителем балетного искусства. 26 июля 1661 года в Фонтенбло Луиза де Лавальер танцует в балете «Времена года»^{213}. В феврале 1662 года в зале Тюильри впервые показан балет «Влюбленный Геракл», он воскрешает в памяти свадьбу Людовика XIV спустя два года. Вигарани стараются сделать все как можно лучше. На деньги (88 699 ливров!) не скупятся. Король и королева танцуют вместе. Людовик XIV, соперничающий с профессиональными танцорами, увлекает и Марию-Терезию в вихре своего блестящего танца. Через семь лет (февраль 1669 года) в этом же самом зале со сценическим механическим оборудованием Людовик XIV появится в последний раз на подмостках^{242}. Правда, придворный балет уже готовится уступить свое место французской опере, предшественником которой он был; а в декабре 1671 года^{242} король не принимает участия в «Балете балетов», исполняемом в Сен-Жермене, в этом балете, который, как нам кажется, был прекрасной «лебединой песней» придворного рыцарского и куртуазного стиля.

Если формы развлечений двора меняются и если даже король со временем предпочитает постройки из камня эфемерным декорациям и уменьшает вскоре расходы на развлечения, традиция праздников продолжается, по крайней мере, до 1682 года, как будто воспоминания о «Забавах волшебного острова» продолжали преследовать воображение и воскрешать воспоминания.

«Большой королевский дивертисмент» в Версале, устроенный для двора 18 июля 1668 года, за один день показал, что он может соперничать с праздниками «Волшебного острова», продлившимися целую неделю. Король, не колеблясь, тратит около 150 000 ливров. Официально праздник организован в честь мира, заключенного в Ахене 2 мая, по которому к Франции отходит Валлонская Фландрия. «Король, — пишет Фелибьен, — подаривший мир, как того хотели его союзники и вся Европа, и выказавший умеренность в своих требованиях и беспримерную доброту, даже будучи на вершине своей славы, думал только о том, чтобы заняться делами своего королевства и, желая наверстать упущенное, так как при дворе не устраивались карнавалы в его отсутствие, он решил организовать праздник в парках Версаля, а если развлечение устроить в таком дивном месте, настроение поднимется еще больше от необычной и захватывающей дух красоты, которой этот великий король умеет «приправить» все свои праздники»^{74}. Праздник в Версале устраивается, чтобы отпраздновать одновременно два события: два месяца назад была завоевана Фландрия и ровно год назад покорена мадам де Монтеспан. Герцог де Креки, первый комнатный дворянин, поставил комедию (для которой Вигарани соорудил театр). Маршал де Бельфон, первый метрдотель, позаботился об угощении, ужине. Кольбер, как суперинтендант строительства, взял на себя выполнение строительных работ, оформление и руководство фейерверком. С двенадцати до шести вечера замок был открыт; дамам предлагают комнаты для отдыха, и для всех — прохладительные напитки. В шесть часов открываются выходы в сад. Король предлагает своим придворным совершить «приятную прогулку»; он показывает гостям новые партеры, бассейны и боскеты. В боскете Этуаль их ждет чудесное угощение. Затем театр, созданный Вигарани на «аллее короля», предлагает 1500 зрителей «Жоржа Дандена, или Одураченного мужа», комедию Мольера в 3-х действиях, в начале, середине и конце которой показываются балеты и интермедии «Праздники Любви и Бахуса», к которым музыку написал Люлли, а слова — Мольер. Эта постановка, по признанию Фелибьена, «всем понравилась, всех очаровала». «В танцах нет ни одного па, которое не обозначало бы именно то действие, которое танцоры должны выразить, а их жесты — это те слова, которые должны услышать зрители. В музыке все служит тому, чтобы выразить страсть и покорить слушателей. Новизной поражают чарующая гармония голосов, удивительная инструментальная симфония, удачное объединение разных хоров, приятные песенки, нежные и страстные диалоги влюбленных, раздающиеся эхом со сцены, и, наконец, восхитительное исполнение во всех частях; с первых слов пьесы чувствовалось, что музыка усиливается и, начавшись одним голосом, переходит в целый концерт, исполняемый больше, чем сотней человек, которые сразу же все на сцене соединяют игру на инструментах, голоса и движения танца в единый аккорд и ритм, который завершает пьесу и всех ввергает в невыразимое восхищение»^{74}. Затем накрывают столы для ужина в соседнем зале, построенном в форме восьмигранника, высотой в 50 футов, внутри которого все напоминает античный храм. Сорока восьми дамам дана привилегия разделить ужин с королем, здесь графини, жены маршалов, но также и знатные дамы судейского сословия, например супруга судьи или жена президента Тюбефа. По соседству в шатрах-кабинетах накрыт ужин для королевы, других придворных дам и послов. Для всех, пришедших посмотреть спектакль, в парке организованы буфеты. После ужина начинается ослепительный бал в другом зале-восьмиграннике, в котором Орфей и Арион являются главными мифологическими персонажами. Затем ночной праздник заканчивается иллюминацией и фейерверком, который взметнул ввысь тысячи огней, засверкавших ярче, чем звезды». Свет исходил отовсюду — от 72 фонарей главной аллеи, из большого бассейна, наполненного водой, превратившегося в «море пламени и огня», из трех бассейнов, расположенных ниже в форме «Подковы», из больших аллей, окружающих партер. Последние ракеты выписывают в ночи вензель Его Величества: королевское «Л», которое сияло очень ярким и чистым светом»^{74}, — свидетельствует Фелибьен. Чтобы не прерывать очарование праздника, двор покидает Версаль ночью, после окончания спектакля (один лишь Монсеньор остается на ночь в замке), убежденный, как и Фелибьен, что подобный праздник «превзошел в какой-то степени все, что было когда-либо создано»^{74}.

А так как нельзя превзойти, король считает необходимым создать что-то подобное. Праздник 1668 года отметил аннексию Фландрии; новые «развлечения в Версале» (июль 1674 года) пройдут, чтобы отпраздновать молниеносное завоевание Франш-Конте. На празднике нет Мольера: он умер в прошлом году. А Люлли в зените всей славы, ставший «настоящим мастером придворных праздников»^{242}. Праздник 4 июля, как и в 1668 году, открывается прогулкой и угощением в парке; затем в мраморном дворике приглашенные Его Величества присутствуют на «Альцесте», лирической трагедии Кино, к которой музыку написал Люлли; после пьесы все «разговляются после полуночи». 11-го перед фарфоровым Трианоном слушают и восхищаются «Версальской эклогой» на музыку главного композитора Люлли; затем следует концерт и ужин в боскете. 19-го двору предлагается снова ужин в Зверинце, плавание в гондолах по большому каналу и «Мнимый больной», которого играют перед гротом Фетиды. Угощение, приготовленное 28 июля, затмевает все предыдущие; «искусство стола» гармонирует с искусством королевских развлечений. С наступлением вечера в театре, построенном для этой цели около механизмов, управляющих большой водой, Люлли дирижирует своей оперой «Праздники Любви и Бахуса», балеты из которой были представлены на праздновании 1668 года. За оперой следует пиршество в мраморном дворике, обустроенном Вигарани. Пятый день празднеств падает на 18 августа. После гигантского угощения, поданного на стол диаметром в 9 метров и на котором стояло 16 пирамид из фруктов и сластей, в Оранжерее была сыграна трагедия «Ифигения». Ночью были устроены великолепная иллюминация на большом канале и очень большой фейерверк, который под конец зажегся в небе огромным куполом света, образованным 5000 взлетевших ракет. Наконец 31-го — новый ночной праздник, задуманный так, чтобы превзойти все созданное раньше. Когда наступает настоящая ночь и 650 терм, «или статуй для освещения», льют свет на берега канала, весь двор усаживается в гондолы. Между освещенными берегами под звуки скрипок изящные лодки плывут ко дворцу мечты, ко дворцу Нептуна и Нимф, сооруженному искусным мастером Вигарани из разукрашенной материи и картона, сверкающему драгоценными камнями. Иллюминации, возобновленные в Версале в июле 1676-го, которые будут стоить королю 71 000 ливров, не превзойдут иллюминации 1674 года.

Но если паркам Версаля, а теперь и большому каналу, Людовик XIV отдает предпочтение для организации исключительных празднеств, другие резиденции если и играют такую же роль, то в меньшей мере: Шамбор (октябрь 1668 года, октябрь 1670 года]), Сен-Жермен (февраль 1670 года), Фонтенбло (август 1671 года)^{242}. Можно было бы сказать, что король объявил конкурс на лучший замок среди четырех изящных строений, но откладывает момент окончательного выбора между этими замками.

От одного замка к другому

Двор в начале царствования Людовика XIV переезжает с места на место, как во времена Валуа. Это не нравится Кольберу и правительству. Слишком частые передвижения нарушают обычную административную жизнь, увеличивают корреспонденцию, задерживают приказы и особенно их выполнение. Но переезды создают большие возможности для встречи короля и его подданных, теперь знатные люди королевства находятся в состоянии постоянной мобилизации; в конце концов, эти передвижения соответствуют непоседливому характеру короля.

Некоторые переезды объясняются сугубо эмоциональными соображениями. Людовик XIV не может оставаться в тех местах, где только что скончался любимый человек. В апреле 1661 года, после смерти Мазарини, он оставляет Лувр, переезжает в Фонтенбло и живет там больше семи месяцев (до 4 декабря). В 1666 году, после смерти Анны Австрийской (20 января), рак груди у которой прогрессировал и поразил весь организм, он уезжает из Лувра в Сен-Жермен (январь — май), затем в Фонтенбло (июнь, июль, август), затем в Венсенн (с сентября по декабрь). Людовик возвращается в свою столицу — в Тюильри, чтобы совершенно отмежеваться от Лувра, — лишь в ноябре 1667 года^{167}. Уход из жизни горячо любимой матери — одна из основных причин охлаждения короля к столице королевства. Самый неромантичный из монархов оставляет свою обычную сдержанность, рассказывая сыну о причинах своего бегства: «Не имея сил после этого несчастья пребывать в том месте, где оно случилось, я покинул Париж в тот же час, и сначала я отправился в Версаль (туда, где я мог бы уединиться), а через несколько дней в Сен-Жермен»^{63}.

Часто говорят, что мысленно Фонтенбло король связывает с осенью, с сезоном охоты, и действительно, Людовик XIV часто проводит там один-два месяца, когда падают листья в лесу и звучат рожки его егерей. Но так как исключение подтверждает всякое правило, он туда совсем не ездил ни в 1662, 1663, 1665 годах, ни с 1667 по 1670 год, ни в 1672 и 1673 годах, ни в 1676, ни в 1706, 1709, 1710 годах. А иногда двор приезжает в Фонтенбло весной (1680) или ближе к лету (как в 1664 году). Страсть к охоте влечет короля, несмотря на большое расстояние, в Виллье-Коттре и даже в Шамбор. Король, подчиняясь своему капризу, наезжает время от времени в эту последнюю красивую резиденцию, которую трудно содержать. Он сюда приезжает охотиться — за исключением 1670 года, когда в этом замке, любимом и дорогом для Франциска I, должно было происходить «королевское празднество» — всегда в сентябре и октябре. Таким образом, он приезжает сюда только шесть раз: в 1668, 1669 и 1670 годах, в 1682, 1684, 1685 годах, как будто «год фистулы» (1686) обозначил настоящий перелом.

Недалекие переезды не вызывают больших пертурбаций. Когда двор обосновывается в Сен-Жермене, король часто его увозит за собой в свой дорогой Версаль, который разрастается и становится все красивее. Ярким примером этому могут служить 1671 и 1672 годы; обе резиденции соперничают друг с другом в полную силу. Никто не мог узнать, на чью сторону склонится Его Величество. В январе 1671 года двор находится в Тюильри — это последний месяц, проведенный Людовиком XIV в Париже. И уже в дни карнавала (21–24 января) король и королева находятся в Венсенне, а в конце месяца (28–31 января) — в Версале. 10 февраля король, королева и Монсеньор снова отправляются в Версаль, где «они занимаются, — пишет «Газетт», — охотой»^{167}. С 22 февраля по 8 марта двор живет в Сен-Жермене. Потом он переезжает с одного места на другое. Первая половина апреля проходит в Версале, а вторая — в Сен-Жермене. Затем следует путешествие во Фландрию, откуда король снова возвращается в Сен-Жермен, где находится с 13 по 29 июля. С 29 июля по 3 августа королевское семейство живет в Версале, в это время часть двора переезжает в Фонтенбло до прибытия туда короля. 31-го двор возвращается в Версаль и проводит там целый месяц. В октябре двор снова вернулся в Сен-Жермен. Но день покровителя всех охотников Святого Губерта король и королева празднуют в Версале, в котором живут со 2 по 18 ноября. С 18 по 27 ноября Людовик находится в Сен-Жермене. 28-го он едет в Виллье-Коттре встретить там новую супругу Филиппа Орлеанского, своего брата, Мадам Элизавету-Шарлотту Виттельсбах, дочь Пфальцского курфюрста. На следующий день король возвращается в Сен-Жермен. Тут он проводит большую часть декабря, но уже 17-го наносит визит своему брату и его супруге в их резиденции в Сен-Клу, а с 26 по 31 декабря живет со своей семьей опять в Версале.

Тысяча шестьсот семьдесят второй год похож на предыдущий. Первую половину января двор проводит в Сен-Жермене, а вторую половину — в Версале. Весь февраль король живет в Сен-Жермене, но когда 1 марта его пятилетняя дочь Мария-Терезия умирает в этом замке, королевская семьи бежит из Сен-Жермена, места траура, в тот же день и живет в Версале до 8 апреля. Пасха же будет отпразднована в Сен-Жермене, где двор пребывает с 8 по 26 апреля. Весь август двор проводит в Сен-Жермене. Король же и королева живут в Версале с 1 сентября по 10 октября. Потом, по 4 ноября, двор снова «гостит» в замке Сен-Жермен; с 5 ноября по 20 декабря двор живет в Версале; а с 21 по 31 декабря он живет в Компьене^{1}.

Когда король, королева, королевская семья и лучшие придворные уезжают надолго в более отдаленный замок, эта процедура превращается в живописный переезд на другое местожительство. Можно было бы сказать, что двор возвращается к обычаям Валуа. Но личный штат короля — относительно современное административное управление, что обеспечивает эффективность действий, но не исключает при выполнении неповоротливости и задержки. Три службы на деле разделяют между собой эти обязанности. Подготовительные работы зависят от министерства строительства: сюда относится содержание замка (и жилых помещений), парка и соседнего села. Смотритель мебельного склада Его Величества занимается тем, чтобы повесить ковры, гобелены и расставить ту многочисленную мебель, которую медленно перевозят на тяжелых повозках, составляющих целый поезд. Управление по организации небольших развлечений приступает к выполнению своих обязанностей в период проживания короля. Это управление обеспечивает «под руководством первого комнатного дворянина, находящегося при исполнении этих обязанностей, успешное проведение праздников»^{143}.

Несмотря на неудобства, испытываемые во время переезда и пребывания (Шамбор не очень комфортабелен. В Фонтенбло большинство залов замка «великолепны и неудобны, величественны и неправильной формы, иногда разделены перегородками»^{143}), Людовик XIV никогда полностью не откажется от своих удаленных резиденций. Фонтенбло, в частности, который Франциск I, Генрих IV и Людовик XIII по очереди обустраивали, украшали, в настоящее время — великолепный замок, даже если фрески Приматиччо подвергаются «разрушительному действию времени». По мнению короля, этот замок подходит для организации его развлечений и самых больших торжеств. 26 июля

1661 года здесь впервые показан знаменитый балет «Времена года». 1 ноября 1661 года здесь родился Монсеньор. Людовик XIV устраивает в 1664 году для легата Киджи в Фонтенбло «грандиозные приемы, которые позволяют ему позабыть в какойто мере неприятные стороны своей миссии». Именно здесь король «узнает 24 августа 1678 года о ратификации Нимвегенских договоров». Здесь он празднует обручение и подписывает брачный контракт своей племянницы Марии-Луизы Орлеанской с королем Испании Карлом II (30 августа 1679 года^{143}). Мадам де Ментенон не любит Фонтенбло. Новой супруге брата короля, Пфальцской принцессе, любящей охоту и всегда все делающей наперекор тайной супруге короля, здесь очень нравится. Король же к Фонтенбло «бесконечно привязан»^{143}. Но вскоре Версаль занимает в его жизни и сердце все большее место, хотя и не исключительное.

[43] Сведения, которыми мы обязаны любезности и компетентности нашего милейшего коллеги и друга господина Жан-Франсуа Сольнона, который заканчивает труд о французском дворе (выйдет в издательстве «Робер Лаффон»).