Людовик XIV: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Поскольку Людовик XIV был большим знатоком, состязания в произнесении хвалебных речей, как и состязания в церковном красноречии, интересуют и подзадоривают любителей, как и состязания в церковном красноречии. Похвальное слово королю должно всегда оставаться, каким бы льстивым оно ни показалось, в определенных разумных рамках. В XVII веке настоящая риторика — это не заранее подготовленное выступление в духе барокко, как мы порой воображаем. У нее есть свои нормы и законы. Но в 1686 году большинство авторов забыли это золотое правило: они хотели перещеголять друг друга, обыгрывая тему хирургической операции, которой подвергли короля, чтоб избавить его от фистулы. Вот почему Расин, человек тонкий, тактичный, пришпиливает эпиграммой самых посредственных из этих подхалимов. Они виновны — даже перед королем — в том, что похвала не удалась.

Но даже тактичная манера возносить хвалу, свойственная Расину (он проявил себя в этой области теоретиком и практиком), показалась Людовику XIV чрезмерной. Об этом весь двор был поставлен в известность в начале 1675 года. На следующий же день после Нового года автор «Федры» — снова он — принимал в академию Тома Корнеля. Для него это был превосходный случай, чтобы произнести похвальное слово в адрес Пьера Корнеля. Но, как нас уверяет Луи Расин, сын великого поэта, «ему удалось это успешно сделать потому, что пришлось хвалить то, чем он действительно восхищался, по этой же причине он успешно произнес и похвальное слово в адрес Людовика XIV». Он показал, каким легким искусством становится дипломатия, когда министрам короля остается только «думать о том, как передать достойно иностранным дворам то, что король им мудро продиктовал». Затем Расин описал, как монарх за несколько часов до своего отъезда в армию написал в своем кабинете шесть сжатых строк, в результате чего иностранные государства «не смогли отступить ни на шаг от узкого круга, который был обозначен этими шестью строками», попав в то же положение, что и царь Антиох, запертый в круг, который нарисовал вокруг него посол Рима. Эту речь так хвалили, что Людовик попросил Расина ему ее почитать. Король прослушал одно и другое похвальные слова — старому Корнелю и его королевским дипломатическим талантам, — а затем сказал своему верному историографу: «Я очень доволен; но я вас похвалил бы еще больше, если бы вы меня хвалили меньше»^{90}.

Эти слова быстро распространились среди всего добропорядочного люда, дошли до провинций и вселили надежду в Бюсси-Рабютена, находящегося в то время в своей бургундской ссылке. Каждый подумал, как и граф де Бюсси, что, выступая против излишней похвалы, настоящий герой показывает, что он этой похвалы достоин^{96}. И хотя говорят, ссылаясь на поговорку, что неблагодарность — свойство, необходимое королям, эта поговорка здесь полностью опровергается: Король-Солнце не только награждает поэтов, воспевающих его, но и заранее осыпает их благодеяниями.

Вознаграждение литераторам

Первого января 1664 года Жан-Батист Кольбер, государственный министр, отныне суперинтендант строительства Его Величества, утверждает от имени короля систему выплаты пенсий и вознаграждений, предназначенных «литераторам» — поэтам, прозаикам или ученым, — которая удивляет Европу. Правда, этого и добивались. Шарль Перро, будущий автор сказок, правая рука министра, Жан Шаплен, поэт, которого из учтивости или иронически прозвали «регентом Парнаса», и еще кое-кто из ближайшего окружения Кольбера помогли составить список счастливых избранников. В 1664 году их уже пятьдесят восемь (среди них одиннадцать иностранцев), и стоят они министерству финансов 77 500 ливров. На следующий год эта цифра достигает 82 000 ливров, получатели пенсий образуют группу в шестьдесят пять человек (из которых четырнадцать — иностранцы). В 1666 году их семьдесят два, и получают они из бюджета 95 000 франков^{45}.

В наше время считается хорошим тоном относиться с пренебрежением к заботе, проявленной Людовиком XIV о поэтах, писателях и деятелях науки, которых он стремился поддержать своими пособиями. Ни одно правительство, разумеется, ни разу не создало ни одного шедевра и даже не умело отличить гениальных писателей от посредственных, пользовавшихся эфемерной славой. Очевидно также, что король, даже если и разыгрывает из себя Аполлона — покровителя искусств, делает это не ради искусства, а из чисто политических соображений. Но три века спустя, когда уже все подытожено, нельзя не восхищаться такой политикой. Она превратила суперинтендантство строительства (которым Кольбер фактически заведует уже в 1663 году) в департамент культуры на современный манер. И здесь Людовик строил не на пустом месте: он переделал и усовершенствовал обыкновенный институт, влияние которого теперь огромно. Переделка такого типа равносильна творческому созиданию.

Вскоре была создана медаль, призванная увековечить фонд культурных вознаграждений. «Щедрость короля на ней представлена в виде женщины, держащей рог изобилия. Четверо маленьких деток изображают гениев четырех разных искусств. Гений красноречия держит лиру, гений поэзии — трубу и лавровый венок, третий гений, измеряющий небосвод, символизирует астрономию, а четвертый, который пишет, сидя на книгах, изображает историю»^{71}.

И раньше, конечно, главы государств содержали писателей и ученых, но ни один из них до сих пор не раздавал такого количества наград так долго и с такой регулярностью. До самого конца 1690 года в течение более четверти века свыше сорока литераторов и деятелей науки будут получать ежегодно королевскую пенсию. Ко всеобщему удивлению народов и несмотря на раздражение монархов Европы, различные иностранные знаменитости (в среднем десяток в год) фигурируют в списках короля Франции — специалисты гуманитарных наук, эрудиты, грамматисты, знатоки риторики, поэты, историографы, математики, географы, астрономы или физики. Среди них есть и протестанты, как, например, Николас Хайнсиус или Исаак Воссиус, граждане Соединенных Провинций. Голландская война положит конец вознаграждениям именно такого типа. Но вплоть до войны против Аугсбургской лиги король будет продолжать платить пенсии жителям королевства.

В обмен на какое-то количество льстивых од, хвалебных предисловий люди, получающие королевские пенсии, могут избежать паразитического образа жизни, даже зависимости, без хлопот заниматься науками или литературным творчеством. Там, где мы видим сегодня порабощение («Вы привязаны!» — говорит волк. — Значит, вы не можете пойти куда хотите?»), современники, особенно те, кому дарована была королевская пенсия, видели освобождение: чего стоят пять или шесть маленьких льстивых фраз, написанных прекрасным стилем, взамен реальной и каждодневной независимости?

Очень рано наши предки начинают петь дифирамбы Людовику XIV, надежному покровителю поэтов и ученых. Но уже в 1666 году Буало-Депрео демонстративно «забывает» о том, какую активную роль играл во всем этом деле Кольбер. В Сатире №1 мы читаем:

Однако вскоре стало ясно, что система пенсий прочна. И тогда поэт полностью приобщит министра к королю. В девятом послании (1675) автор сравнивает Кольбера со знаменитым наперсником императора Августа:

Лесть приносит свои плоды. С 1676 года Депрео получает пенсию в 2000 ливров «за свою деятельность на поприще искусства»^{45}. Но если отбросить подхалимство, нетрудно провести параллель между Меценатом и Жан-Батистом Кольбером. Первый — римский всадник, второй — разночинец. Первый восходит корнями к «царскому» дому древней Этрурии, второй придумал себе генеалогию, по которой он ведет свое происхождение от шотландских королей. Оба были практически советниками своих государей в вопросах искусства, каждый из них был другом монарха. И тот и другой покровительствовали поэтам, создавали академии, подталкивали писателей восхвалять главу государства. Разница лишь в том, что Меценат оказывал поддержку музам, черпая средства из собственного кармана, в то время как Кольбер это делал в основном за счет государственных средств. Короче, Меценат был скорее неофициальным меценатом, в то время как Кольбер был меценатом официальным^{132}.

Самые щедрые вознаграждения предназначались, по приказу короля, иностранным ученым, которых Франция хотела привлечь или удержать в Париже. Так, было выделено 6000 ливров голландскому физику Христиану Гюйгенсу, члену Академии наук, 9000 ливров — великому итальянскому астроному Кассини. Из числа жителей королевства самым щедро награжденным был Эд де Мезре, чьей монументальной «Историей Франции» в то время все восхищались. Эрудиты Балюз и Дюканж получают каждый пенсию в 2000 ливров. Если Шаплен получает 3000 франков, то следует иметь в виду, что это вознаграждение и как советнику суперинтенданта, и как автору «Девственницы». Шаплен (это как-то теперь забыли), которого затмили великие «классики» и над которым насмехался Буало, был в 1667 году тем же, кем станет Поль Валери в 1937 году, — символом поэтического ума.

Некоторые пансионеры короля получают всегда одну и ту же сумму. Старый Корнель, позже Буало получают 2000 франков, Мольер — 1000 франков, Флешье — 800. В других случаях счета министерства строительства показывают, как сильно возрастают щедроты. Пенсия Кино возрастает с 800 ливров до 1200 в 1672 году и до 1500 ливров в 1674 году. В 1667 году пенсии Шарля Перро и математика Каркави размером в 1500 франков доходят до 2000 франков. Сильнее всего растут вознаграждения Жана Расина. Пример Расина показывает, как сильно чувствуется прямое влияние Людовика XIV, насколько его администрация — как бы она ни обюрократилась на современный лад — остается еще очень человечной. В 1664 и 1665 годах начинающему автору «Фиваиды» назначают пенсию в 600 ливров. В 1666 году автор «Александра» получает 700 ливров. В 1668 и 1669 годах пенсия знаменитого создателя «Андромахи» возрастает до 1200 франков. В 1668 и 1678 годах автор прославивших его «Береники» и «Федры», член академии в 1673 году, историограф, в 1677 году получает не менее 1500 ливров. С 1679 года будущему автору «Эсфири», будущему камергеру Его Величества назначается такого же размера пенсия, как его сопернику, старому Корнелю: 2000 франков.

Ни одна страна не знала такого меценатства. Император, Папа Римский, король Испании очень скупы на пенсии, они их раздают нерегулярно и не руководствуются никакой логикой. Лондонское королевское общество, некоторые итальянские университеты или академии пытаются блистать, оживить поэзию и поощрить научные изыскания. Но эти монархи, как и эти институты, не обладают ни средствами, ни твердой волей Людовика XIV и его суперинтенданта. Король, влюбленный в Государство, ревностно относящийся к этому Государству, испытывающий большую враждебность ко всем республиканским формам правления, связанным с кальвинизмом, выказывает уважение к мощной республике Словесности. Вольтер подразумевает даже в своем труде «Век Людовика XIV», что он был ее «покровителем»: в то время еще не употребляли слово «президент».

В то время как император Август привел Древний Рим от республики к Империи, Людовик XIV, влекомый чувством гуманности и универсальностью почти безупречного вкуса, идет на риск, покровительствуя республике Словесности, вскормленной меценатством его сотрудника Кольбера и которой покровительствует его личный принципат, его «августат» (да будет признан сей неологизм). Вот почему лести в двустишии Шарля Перро:

все равно недостаточно, чтобы измерить реальное величие царствования Людовика XIV^{132}.

Великие деяния

Какими бы блестящими ни казались покровительство Августа и меценатство по отношению к отдельным людям, они меркнут в эпоху Людовика XIV по сравнению с тем, что было создано в облаете искусства и науки. Только за двенадцать лет король и Жан-Батист Кольбер придумали, учредили или усовершенствовали большое количество культурных учреждений, которые существуют у нас и поныне. Одни эти двенадцать лет уже способны оправдать существование понятия «век Людовика XIV». Они совпадают, наконец, с периодом великих королевских указов и восстановления морского могущества Франции, со временем присоединения к ней Дюнкерка и валлонской Фландрии, строительства Версаля архитектором Лево и организацией версальских празднеств. Но если последние, естественно, не могли длиться вечно, академии и другие институты, основанные по монаршему указу в 60-е годы XVII века, предстают монолитами, высеченными из мрамора.

Королевская мануфактура «Гобелены» оформилась в 1662 году; наша Академия словесности — в 1663 году. «Газета ученых», на которую вы можете подписаться в 1986 году, существует с 1665 года. Академия наук, основанная в 1666 году, находится до сих пор в полной сохранности. «Вилла Медичи», эта академия Франции в Риме, была создана Кольбером в 1666 году. Обсерватория стоит до сих пор на том же месте, что и в 1667 году. «Музей» продолжает собирать коллекции и проводит научные изыскания в рамках «королевского сада редких растений», которому королевские грамоты от 20 января 1673 года обеспечили современную структуру. Людовик XIV и Кольбер не теряли времени. Они основывали — по одному каждые полтора года — институты, способные нести свет знаний в течение более чем трех столетий. Ни политические революции, ни революции в области нравов не смогли справиться с ними. Трудно сказать, чем должно больше восхищаться: разумностью и своевременностью подобных творений, эмпиризмом, который всегда был характерен для их развития, или прекрасным взаимопониманием обоих создателей.

Буквально на следующий день после кончины кардинала Людовик отмечает начало своего единоличного правления «основанием королевской Академии танцев в городе Париже». Королевские грамоты, датированные мартом 1661 года, предоставляют тринадцати ее членам — знаменитым мастерам искусства — привилегию преподавать, дабы довести искусство танца до совершенства^{201}. Создание этой академии — мероприятие королевское, хотя и не государственное — показывает любовь короля к искусству Терпсихоры. «В мастерстве танца он превосходит сам себя — таково мнение самых взыскательных знатоков. Вплоть до пятидесятилетнего возраста он будет исполнять ведущие роли в балетах и дивертисментах, делая честь своему знаменитому преподавателю, Пьеру Бошану»^{122}.

Уже на следующий год Кольбер, «предвидя, — пишет Перро, — или зная уже, что король сделает его суперинтендантом строительства, начал готовиться к выполнению этой должности»^{251}. Он купил за 40 000 ливров 6 июня 1662 года «большой дом в парижском предместье Сен-Марсель, в самом конце улицы Муфтар… которая в народе называлась Гобелены»^{161}. Он там объединил осенью несколько ателье по изготовлению ковров, разбросанных по Парижу, и присоединил к ним фабрику Менси, конфискованную у Фуке. 8 марта 1663 года Шарль Лебрен — тоже отобранный у Фуке — стал директором новой королевской мануфактуры «Гобелены». На первых порах он готовит, во главе целой бригады художников, эскизы для создания стенных ковров, изображающих эпизоды из жизни короля, но вскоре ему поручают руководить целой командой, «состоящей из 800 работников-ковровщиков, художников, скульпторов, золотых дел мастеров, вышивальщиков — словом, всех, кто мог пригодиться для создания роскоши и великолепия»^{18}. Многие из этих художников и ремесленников были талантливыми иностранцами, привлеченными во Францию Кольбером. «Эти работники — или, по крайней мере, большинство из них — жили в «Гобеленах», где были все необходимые условия для выполнения работы, которой они занимались»^{18}. В «Гобеленах» были сосредоточены основные силы, выполняющие работы для королевских резиденций и заказы Его Величества. Лебрен находился в контакте с Гедеоном Бербье из Меца, ставшим в декабре 1663 года интендантом меблировки короля. Кроме мануфактуры Сен-Марселя он контролировал королевскую мануфактуру по изготовлению ковров (в стиле персидских и ближневосточных), известную под названием «Савонри». В «Гобеленах» он руководил самой большой фабрикой в мире по производству ковров, ювелирных изделий, изделий из красного дерева, по изготовлению художественных картин и скульптур, самой большой художественной и технической школой ремесел. 15 октября 1667 года король приехал специально из Сен-Жермена, чтобы полюбоваться изысканной и разнообразнейшей работой людей, трудившихся для приумножения его славы.

Один из четырнадцати гобеленов, посвященных истории короля, подготовленный самим Лебреном, нарисованный Пьером де Севом-младшим, вытканный на станке с вертикально натянутой основой, изображает «Людовика XIV, посещающего “Гобелены”, суперинтендант строительства сопровождает его по всем мастерским, показывая различные работы, которые там выполняются». Короля сопровождают брат короля, герцог Энгиенский и Кольбер. Шарль Лебрен, держа шляпу в руке, представляет им мастеров и их произведения: ковры, серебряные круглые столики на одной ножке, вазы и серебряные носилки, «огромнейшие кабинеты из красного дерева, профилированные оловом и украшенные ветвевидным орнаментом»^{161}. До самой смерти (12 февраля 1690 года) Лебрен, первый художник короля с 1664 года, будет определять судьбу этой замечательной мануфактуры. Его почти универсальная художественная компетенция, его исключительный талант художника-рисовальщика — в рисовании карандашом он на уровне Рубенса, — заботливое покровительство Кольбера объясняют доверие, которое ему оказывает король. Лебрен был неважным администратором. После смерти Кольбера при проверке счетных книг мануфактуры «Гобелены» выяснится, что он странно вел бухгалтерские расчеты. Но король, убедившись в честности своего первого художника, сохранит за ним все его функции^{251}. Такова маленькая история института с многовековой традицией, который, несмотря ни на что, принадлежит большой истории. И наконец, ни Август, ни Меценат не могли бы создать, занимаясь только покровительством ремесленникам и художникам, такого великого мецената — руководителя мануфактуры, каким был Лебрен!

В течение одного лишь февраля 1663 года Кольбер создает структуру Академии художеств и закладывает основы Академии надписей и словесности. Покровителем первой из них, создавшейся стихийно в 1648 году и ставшей Королевской академией при Мазарини (1665), был старый канцлер Сегье. Кольбер, вицепокровитель с 1661 года, предпринимает с помощью Лебрена ряд решительных мер, направленных на то, чтобы увеличить значение и поднять престиж академии. Новый устав Академии художеств и ваяния, одобренный королем, будет узаконен постановлением совета от 8 февраля 1663 года^{53бис}. Лебрен станет ее бессменным канцлером. Только члены Королевской академии будут иметь право быть художниками или скульпторами Его Величества. Академия должна будет устраивать выставки (первая из них, предшественница знаменитых парижских салонов, состоится в 1667 году). Академия будет формировать и повышать профессиональное мастерство своих членов, устраивая для них специальные лекции, на которых можно вести дискуссии об искусстве, беря каждый раз за основу тему, затронутую на такой лекции: например, Лебрен прочитает лекцию о физиогномике^{53бис} один раз в 1668 году, а второй раз 28 марта 1671 года перед самим Кольбером. С 1661 года Академия художеств заседает в Пале-Рояле. Через несколько лет она станет не только самым большим художественным центром Парижа, но и, вероятно, самым активным в Европе.

Среди девяти десятков членов Королевской академии художеств и ваяния ярко выделяются четверо эрудитов (ученых, блистающих красноречием), тщательно отобранных самим Кольбером, которые должны были стать интеллектуальным ядром суперинтендантства строительства: их первое заседание состоится 3 февраля 1663 года у самого Кольбера под председательством все того же Шаплена. Министр сразу же отобрал для себя нескольких членов Французской академии, чтобы составить свою собственную маленькую академию, в которой академики трудились бы над надписями, эмблемами, медалями. Король считал, что создание этой академии пойдет на пользу нации, будет ее достоянием»^{18}. В 1664 году маленькая академия изучает использование аллегорий в картинах и гобеленах, заказанных Кольбером^{161}. С 1663 года она разрабатывала эмблемы для памятных медалей эпохи правления Людовика XIV. В 1694 году она пересмотрит все эмблемы и надписи. В результате этих работ появятся «История царствования в медалях», «Беседы» Фелибьена, его «Принципы архитектуры, скульптуры, живописи» (1676), его «Запись, предназначенная для изучения истории королевских домов» (1681)^{231}. В июле 1701 года появится под влиянием Поншартренов, отца и сына, а также аббата Жан-Поля Биньона новое наставление, подписанное королем, расширяющее и определяющее структуры «Королевской академии, занимающейся надписями и медалями» (40 членов, 10 почетных членов, 10 пансионеров, 10 компаньонов, 10 учеников^{231}). Оставалось только изменить название — это будет сделано в 1716 году, — чтобы превратить ее в нашу Академию надписей и словесности.

В 1665 году с января месяца начинает выходить «Газета ученых». За год до появления «Философских протоколов», которые будет публиковать Лондонское королевское общество, этот национальный периодический орган (скоро ставший международным из-за своего обширного круга читателей и распределения подписки), научная и литературная газета, выпускаемая по решению суперинтенданта строительства и находящаяся под его покровительством, удачно дополняет «Газетт де Франс», сугубо официозную и политическую^{298}.

Следующий год оказался более плодовитым. Король и Кольбер создают французскую академию в Риме; а в Париже — Академию наук. Первая, как и многие другие удачные начинания режима, не создается ex nihilo (из ничего); первая академия — это обычное явление для традиционного королевского меценатства: содержание в Италии молодых художников, которых отбирают, чтобы дать возможность получить глубокие знания. Начиная с 1660 года Кольбер предоставляет пенсию Шарлю де Лафоссу в Риме. Ему не составляет труда убедить Людовика XIV, и он находит союзника в лице Шарля Эррара, одного из трех самых больших художников современности^{251}. Поскольку Пуссена уже в то время не было в живых, король поручает Эррару управление «Королевской французской академией в Риме». Итак, двенадцать представителей искусства, еще не достигших двадцатипятилетнего возраста (шесть художников, четыре скульптора, два архитектора), принадлежащих к римской апостольской католической Церкви, смогут жить в городе Августа и Льва X за счет Его Величества короля Франции. Три года они будут углублять свои знания и совершенствоваться в искусстве, чтобы копировать картины и произведения искусства древности, чтобы рисовать «прекрасные римские дворцы и здания», чтобы обогатить официальные коллекции королевства.

Как французская академия была сначала частной компанией, так и Академия наук связывает себя с группой ученых, которая собиралась еще до 1648 года у отца Мерсенна, а позже у Абера де Монмора. Начиная с 1662 года Кольбер с помощью Шаплена, Шарля Перро и математика Каркави разработал несколько проектов по созданию «компаний, способствующих развитию науки, призванных служить обществу, прославлять его правительства»^{18} и короля (последний во всех случаях выигрывает). В 1666 году принят окончательный план: план для компании, где монарх — покровитель, суперинтендант строительства — руководитель, и в которой насчитывается около двадцати выдающихся членов, математиков и физиков (среди них голландец Гюйгенс, гениальный человек, привлеченный за большие деньги во Францию). Людовик XIV предоставил пенсии и вознаграждения ученым и с августа оплачивает расходы новой королевской академии, поселившейся на улице Вивьен в части здания библиотеки короля. Среди двадцати одного академика, составляющих первую группу, фигурируют Каркави, Гюйгенс и Роберваль, числящиеся геометрами, а Марриот и доктор Клод Перро — физиками. 5 декабря 1681 года Людовик XIV посетит коллекции и лаборатории компании, а потом будет присутствовать на одной из ее ассамблей. 26 января 1699 года он даст этому ученому обществу окончательный устав, который будет содержать не менее пятидесяти статей^{229}.

Уже в 1667 году Академия наук является важным, большим научно-исследовательским центром: ее ученым удается, например, осуществить переливание крови от одной собаки другой^{161}. В 1667 году появляется в предместье Сен-Жак фундамент здания обсерватории, построенного (1667–1672) по проекту Клода Перро. Первым директором этой «башни для наблюдения за звездами» (на памятной медали^{71} выгравировано «Tunis siderum speculatoria») будет знаменитый итальянский астроном Жан-Доминик Кассини, член Академии наук, пансионер Его Величества короля, родоначальник династии астрономов, просуществовавшей до 1845 года. 20 августа 1690 года Яков II, живущий в изгнании во Франции, посвятит целое утро осмотру обсерватории в сопровождении Кассини, который будет восхищаться эрудицией и любознательностью этого короля^{229}.

По замыслу короля и с его одобрения были созданы и академия и обсерватория: Кольбер проводит эти проекты в жизнь. Королевская музыкальная академия, учрежденная королевской грамотой от 28 июня 1669 года, а затем переданная в 1672 году Люлли, подарившему нам первую французскую оперу «Кадм и Гермиона», — прежде всего творение Людовика XXV. И вот мы снова являемся свидетелями сотрудничества на равных властелина и его усердного слуги при создании в декабре 1671 года Академии архитектуры. «Основанная после других… она отличается своей структурой и своими целями. Король, по предложению Кольбера, отбирает членов, хочет иметь совет, который квалифицированно разбирался бы во всех вопросах, касающихся монументального искусства. У академии три основных функции: обсуждение архитекторами технических вопросов, совещания выдающихся специалистов, которым поручено изучать творения других, архитектурная школа для обучения молодежи»^{161}. Она вскоре превращается в нечто вроде совета по строительству.