Купе № 6: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Милая моя шлюшка, я с легкостью мог бы насквозь проткнуть тебя своим членом. Но нет, смотри-ка, нет на свете ничего такого, чего не вынес бы русский мужик. Мы всё терпим. Даже если не всегда можно получить то, что хочется.

Потные, смердящие водкой слова оседали на запотевших стенах купе. Мужчина поднялся и сел на край полки.

— Теперь для очищения души мне нужен стакан водки.

Он до краев наполнил стакан, резко поднес его к лицу и чуть было не рухнул, но чудом удержался и вернулся в прежнее положение. Девушка прижалась к дверям купе, готовая в любую минуту выскочить в коридор, а мужчина мягко завалился на ее полку. Потом с трудом сел, почесал волосатую грудь, осушил стакан двумя глотками и устало взглянул на девушку.

— Завтра, моя блядушечка, я начну новую жизнь. Чем гуще лес, тем толще партизаны.

Он издал стон, снова рухнул на полку девушки, зарылся лицом в ее подушку, резко сел, заставил себя подняться и, грозно раскачиваясь из стороны в сторону, встал посреди купе. Его взгляд был пустым и мутным, губы казались влажными.

— Я завидую мухам, их жизнь так проста.

Мужчина ударил кулаком по двери купе. Покачнулся всем телом. Заплакал и посреди плача разразился заливистым смехом.

— Ударь меня. Ударь! Бей так, чтобы чужие боялись. В морду, бей в морду!

Мужчина кричал, и пот катился по его лицу. Девушка неподвижно сидела на месте. Мужчина упал на колени, попытался дотронутся до девушки и произнес ласково, почти шепотом:

— Ну ударь же! Раздроби дураку голову, шлюшечка. Моя маленькая садисточка. Ударь меня. Ударь по почкам, чтобы я почувствовал вкус жизни. Научи меня жить и даруй мне покой. Даже самая гнилая русская блядь милосерднее, чем ты. Я хочу уснуть навсегда. Уснуть и не проснуться. Выдерни же штепсель, перережь провод... перережь... — Он покачнулся к двери купе и закричал в коридор: — Чаю! Раиса, чаю!

Вскоре Сонечка принесла поднос, на котором стояло несколько стаканов с дымящимся чаем. Мужчина опустошил их один за другим. Его лицо стало красным и лоснящимся, а по шее крупными каплями струился пот. Он вытер голову, рявкнул, прочищая горло, и провалился в глубокий сон. Из соседнего купе послышались приглушенные голоса.

От горячего чая окно запотело. За ним на страже у мертвой тайги стояли снежные силуэты тонких елей. Позади открытого пространства в тени небольшого кустарника ютилась заброшенная железнодорожная станция. Поезд промчался мимо нее с такой скоростью, что осколки разбитых окон посыпались на обледенелую землю. Вскоре ели пропали, и поезд окружили суровые и почти пустынные пейзажи.

Девушка стала искать в сумке альбом для рисования, но нашла иркутский подарок и долго крутила его в руках. Это был комнатный термометр в виде кремлевской башни. Она поставила его на стол рядом с вазой.

Огни станции окрасили снег и страницы раздираемой ветром газеты в зеленый цвет. Девушка услышала крик Раисы:

— Отправляемся, как только получим разрешение! До этого момента всем оставаться в своих купе!

Поезд стоял на пограничной станции Наушки. Пограничники собрали паспорта всех пассажиров и вывели невменяемого мужчину на улицу. Таможенники приступили к ритуалу досмотра. Процедура продолжалась шесть часов десять минут. В список изъятых вещей попал и альбом для рисования девушки.

Незадолго до того, как поезд тронулся, пограничники внесли мужчину обратно в купе. Из его весело похрапывающего, время от времени скрипящего зубами рта текла слюна, падая на замызганную жирными волосами наволочку.

Поезд проревел, взвизгнул и бодро тронулся с места. Из бежевых пластмассовых динамиков над головами пассажиров ползла, словно танк, Шестая симфония Чайковского.

Девушка встала, собрала со стола грязные стаканы, вышла в коридор и направилась в купе Раисы и Сонечки, где Раиса пригласила ее присесть и выпить с ними чашку чая с лимоном.

Девушка благодарно кивнула. Она опустилась на жесткую полку и стала разглядывать торчащие из вазы горчично-желтые хризантемы. Раиса отрезала тупым ножом дольку лимона и стала с интересом рассказывать:

— В январе тридцать четвертого помер железнодорожник, проживавший в одной из комнатушек нашей коммуналки. Его тело еще не успело остыть, как вокруг с немыслимой силой стала разгораться ненависть. Мать начала борьбу за комнату, и в этой схватке не было правил. В один прекрасный вечер все закончилось, так как в эту каморку въехала чужая женщина. Мать называла ее Иудой, хотя соседская Нюта сказала, что она была когда-то видной фигурой, секретарем какого-то вождя-троцкиста. Мне эта женщина нравилась. Я спросила у матери, можно ли мне заходить к ней, пока мать на работе. Мать строго-настрого запретила и для усиления эффекта влепила мне крепкую пощечину. Женщину звали Тамара Николаевна Берг. Отец называл ее Марой, и с разрешения отца я стала бывать у нее, когда матери не было дома. Так мы прожили пару лет, и всякий раз, когда мать называла Тамару никчемным человеком или Иудой, отец приказывал ей замолчать. А потом в один день женщины не стало. Дверь ее комнаты забили гвоздями. И только когда мать умерла, отец рассказал мне, что она донесла на эту женщину и ее забрали.

Раиса сглотнула, мгновение помолчала, после чего зло сплюнула в угол:

— Правды никто не любит.

Девушка, не оглядываясь, вышла. На душе было тяжело, но, придя в купе и увидев мужчину, она немного успокоилась. Она легла на полку и закрыла глаза.

Она думала о Захаре, отце Ирины, Митька называл его человеком любви и ужаса, ему было уже за восемьдесят, он был сух и подтянут. Когда ее впервые представили Захару, тот сказал, неужели ему в его возрасте суждено отправляться в лагерь по обвинению в шпионаже. Ирина рассказала, что для Захара тридцать седьмой начался уже в тридцать четвертом. Именно тогда пропал его старший брат, работавший в Коминтерне.

Поезд остановился посреди потрескавшегося асфальтового простора. Они прибыли в Сухэ-Батор, пограничную станцию на стороне Монголии. Девушка вышла в коридор и облокотилась на поручень. Дверь вагона открылась, и вслед за ревущим ветром в вагон втиснулась группа милиционеров, окутанных характерным запахом железнодорожных шпал, в синих формах и забавных пилотках, за ними следовали серьезные пограничники, после чего дверь захлопнулась. Пограничники вытащили мужчину в коридор, он приоткрыл один глаз и тут же закрыл его, рубашка мужчины была мокрой со спины.

Когда досмотр был пройден, пограничник с задорной улыбкой протянул девушке альбом для рисования, изъятый на стороне Советского Союза. Тени вагонов поползли по перрону, по засыпанным песком и светящимся оранжевым светом огромным замерзшим лужам мимо окна прошел одинокий як, позади оставался Советский Союз, автоматы с газировкой (без сиропа — копейка, с сиропом — три), микроавтобусы — маршрутные такси, девочки с косичками в черно-белой школьной форме, незнакомая страна, ее возвышенности и глубины, в один день возведенные города, районные центры, деревни, топи, болота, глухие леса, непроходимые чащи, лесозаготовки, сильно отретушированные портреты членов политбюро на периферии городской площади, любопытные у дверей спецмагазинов, общественные бани, универмаги, дворники, охранники гостиниц, с охотой принимающие взятки, хорошая водка, сухое грузинское вино и чувство полной безопасности на ночных улицах советских городов. Позади оставались ломящиеся от еды буфеты, лозунги, написанные белой краской на красных полотнищах, очереди в театральные кассы, мороженое в стаканчиках, народная музыка, валютные бары и орущие под утро подростки из торчащего посреди изнасилованной природы спального микрорайона. Позади оставался Советский Союз, памятники и портреты Ленина, акварели, изображающие пустынные берега и бурлящее штормовое море с белой пеной на гребнях волн, монтажники, нефтяники, несчастные колхозники и горняки, справочные киоски, памятники революции, танцплощадки в парках, пожилые пары в меховых шапках, качающиеся под грустную мелодию вальса, веники для подъезда, для прихожей, для комнаты, для подвала, для улицы, для хлева, для сарая, для туалета, для переднего двора, для заднего двора, закутанные в большие черные кофты бабушки в пыльных рейтузах и покрытых катышками шлепанцах, равнодушно размахивающие своими вечными вениками. Позади оставались будничные перебранки в троллейбусах, в магазинах, в темных углах коммуналок, щедрость, духовность, непрактичность, нежелание обрести независимость, жертвенность, готовность подчиняться, вечный плач, узаконенное дармоедство, пассивные граждане, чьей изобретательности нет предела. Позади оставалась земля, где несчастье почитают за счастье. Позади оставались настенные часы официальных учреждений, показывающие московское время, кабинеты начальников, парткомы, тайные игорные дома, запрещенные домашние концерты, выставки в мастерских художников, райкомы, будки охранников, киоски с блинами, киоски с пирожками, латаные крыши, обрушившиеся под тяжестью снега дома, миллионы умерших от голода крестьян, горожан, рабочих, миллионы верных своему государству граждан, доведенных до смерти тяжелой работой, голодом и холодом в тюрьмах, трудовых лагерях, на рабочих местах, доносы, партийная тирания, выборы без выбора, подтасовки голосов, чинопочитание и безудержный обман, миллионы погибших в бессмысленных войнах, расстрелянные на краю братских могил мужчины, женщины, дети, миллионы советских граждан, изнасилованных, избитых, замученных, брошенных, втоптанных в грязь, поставленных на колени, подчиненных, запуганных, обманутых, воспитанных системой. Позади оставался Советский Союз, усталая, немытая земля, а поезд ныряет в природу, летит, стуча колесами, сквозь заснеженное, пустынное пространство. Все приходит в движение: снег, вода, воздух, деревья, облака, ветер, города, села, люди и мысли.

Девушка думала о том, как случилось, что она влюбилась в эту землю и в ее народ — смиренный, но анархичный и мятущийся, такой легкомысленный, но страдающий, верящий в судьбу, гордый и покорный, изобретательный, всезнающий, ненавидящий и любящий, печальный и веселый, отчаявшийся и умиротворенный, несгибаемый и довольствующийся малым. Как случилось, что она полюбила обоих, Митьку и Ирину? Сына и его мать.

Ночная темень сменилась утренними сумерками. Утро превратилось в новый лишенный света день. Снег кружил над землей, взбираясь по стволам деревьев. Ястреб сидел на краю оранжевого облака и смотрел на извивающийся змеей поезд.