— На, попробуй! — Степан дал кубок товарищу.
Фёдор осушил чашу, и швырнул её в сторону. Друзья пошли к воротам.
Забравшись на своих коней — они поскакали прочь, рассекая ночную тишину. За их спинами стоял пылающий терем.
Денёк был пасмурный. Софрон брёл по людному торжищу. Он вёл разговор со здешним посадским жителем.
— Ходят слухи, — говорил тот, — что сегодня ночью лихие люди убили гостя Афанасия Васильева. И двор его пограбили, и сожгли!
— Я ж его сына знаю, Сашку! — взволнованно отвечал Софрон.
— Вот как! Тогда будем надеяться, что, Божией милостью, живым остался. Как бы то ни было, теперь староста со служилыми за душегубцев хорошенько возьмутся! Этот гость, Афанасий, был человек именитый, и повинностей никаких, говорят, не нёс.
Сквозь толпу, грубо расталкивая людей, пробирался вперёд отряд стрельцов. Их было много, каждый держал в руке пищаль. Они торопились.
Молодой купец напрягся. Ему сделалось очень страшно…
Накрапывал мелкий дождик. По двору ходили люди, что-то таскали. Под навесом галереи, за деревянными резными колоннами стоял Степан, с Никитой зверем. Купец облокотился на бочковатый столбец. На купце был узорчатый синий халат. Никита стоял в меховом плаще.
— У меня была корчма в Ярославле, — говорил Степан. Он всматривался в серую даль. — Хмельные напитки мне Афанасий отправлял из Холмогор. Доход от корчмы мы пополам делили. Там были и мои люди, и его. Много лет всё шло чудесно. Но потом, в городе новый воевода сделался — по извету отправил к корчме людей своих, и приставов, чтоб погромить её. А холопов Афанасьевых след простыл! Афанасий, я знаю — он это всё задумал! Я взял добро, и убежал в Астрахань, а оттуда — в Дербент. То раньше была земля персидского царя, а ныне, султана турецкого…
— Что же… говоришь, сжёг он усадьбу твою? И жену твою убил?
— Я не любил её, но… да. И погубил слуг моих верных!
— Ты ведь понимаешь, что лиходеев всех половят, однажды, — спокойно говорил Никита. — И тебя тоже приберут! К заплечному мастеру сначала отправишься, он будет тебя пытать. Потом выведут на площадь — и голову отрубят! Или на кол посадят.
— Понимаю, — нахмурившись, ответил Степан.
— Что будешь делать?
— Я уплыву отсюда. Навсегда.
— С нами… в Мангазею?
— Да.
…
Степан сидел за столом, и ел. К нему подошёл Софрон, и воскликнул:
— Знаешь, о чём люди говорят, Степан? Убили Афанасия Васильева! Скажи мне, уж не подсоблял ли ты как-то разбойным людям?!
— Прости, Софрон. Не стану с тобой этого дела обсуждать, — отрезал купец. Потом, он добавил. — Я скоро отправлюсь с Никитой за море.
Молодец вышел во двор, судорожно крестясь, и повторяя молитву. Навстречу ему шёл Иван. Софрон вскрикнул:
— Ваня! Степан, скорей всего, в злом деле замешан! А вместе с ним — и мы с тобою. Он за море уплывёт, а нас — будут пытать в темнице!
— Пущай Бог его судит, за все его дела. Я хотел тебе сказать — я отправляюсь в поход, с Никитой, и с товарищами — за соболиною пушниной, в град Мангазею.
— Что? А я куда?!
…На холме, в дремучей тайге, между большими тёмными елями, стоял одинокий бревенчатый скит.
В тесной хижине был монах. Длиннобородой седой старец в великой схиме — чёрной робе с белыми крестами, и надписями — молился перед небольшой иконкой, стоя на коленях:
— Тебе, Богу и Творцу моему — в Троице Святей славимому Отцу, и Сыну, и Святому Духу поклоняюся, и вручаю душу, и тело мое! И молюся — Ты мя благослови, Ты мя помилуй! И от всякого мирскаго, диавольскаго, и телесного зла избави! И даждь в мире, без греха, прейти день сей! В славу Твою — и во спасение души моея! Аминь, — инок осенил себя крестным знамением.