– Естественно! – Гильом засмеялся. – Во-первых, считай это моим именным Ордонансом в твою сторону, тебе отныне запрещено ходить вперед задницей и копировать рака! Во-вторых, прикажи моему писцу Андрэ спуститься к мэтру Жану. Полагаю, что придется сразу же записывать – Жан у меня знатный умелец! Можно сказать, он относится к своей работе с душой! Он, – Гильом повернулся к Филиппу, – еще и рисует на досуге, когда, конечно, у него время есть и настроение. Сидит себе и углем чертит на пергаменте. Я как-то заглянул ему через плечо и обомлел – так здорово! Лошадь, словно живая! А как он красиво рисует людей! – Клитон так увлекся, что даже позабыл о Жане де Бриенне, который, открыв рот от удивления и изумления, слушал о неизвестных ему доселе талантах и увлечениях заплечных дел мастера. Клитон, и сам недавно узнавший об этих, доселе ему неизвестных чертах натуры своего палача, рассказывал с упоением. – Он ведь, как-никак, а еще и преотличный костоправ! Еще бы! Ведь он палач, да будет вам известно, уже в шестом или что-то около того поколении, а это, сеньоры, говорит о многом!.. – Граф прервал свой почти романтический рассказ и, посмотрев на Жана де Бриенна, громко сказал. – Эй, Бриенн! Очнись и ступай за писцом, да не забудь распорядиться о процедурах для моего дражайшего кузена де Ипра!..
Бриенн, очнувшись, еще раз поклонился и исчез, закрыв за собой дверь.
– Удивительная штука, эта наша жизнь… – произнес задумчиво де Леви, все еще находясь под впечатлением от услышанного им. – Надо же, палач – рисует…
– А, что же ему, сердешному, только людей калечить и отправлять их на тот свет? – Удивился граф. – По-твоему выходит, что раз ты палач, то тебе больше ни о чем и мечтать нельзя?..
– Нет… – поправил себя де Леви, – просто так неожиданно было узнать что-то новое и весьма интересное о, казалось бы, сером и ничем ни примечательном человеке. А тут, на тебе, рисует!..
– Не только, брат, рисует, он еще и… – граф внезапно прервался, строго посмотрел на Филиппа и сказал. – Дай слово, что никому об этом не расскажешь. Это не моя тайна, я лишь стал ее невольным хранителем.
– Даже не беспокойся. – Ответил ему де Леви.
ГЛАВА XXI. Сколь веревочке ни виться, а конец близок.
Палач Жан не спеша раскладывал свои приспособления, готовясь к встрече, как любил выражаться его покойный дед, царствие ему Небесное, с очередной заблудшей душой:
– Мы, внучок, не палачи, как любят нас называть обыватели, мало знакомые с нашим нелегким ремеслом. Мы, можно сказать – возвращаем заблудшие души господу, очищая их по дороге от скверны и прочей шелухи. После нас они предстают перед Ним чистенькие, светленькие и такие послушные. Хоть прямо бери, да и делай из них херувимчиков…
Жану недавно перевалило за двадцать лет. К своему ремеслу заплечных дел мастера он относился стоически, можно сказать, по-христиански, не ропща и не выпрашивая себе иной доли. Таков, видимо, был и его крест.
Детство, отрочество и юность его прошли рядышком с пыточными застенками и, поначалу, шокировали его, особенно, крики и стоны людей, с которыми, как любил говорить его покойный отец, «работали». Кровь и ужас, как-то незаметно вросли в него и уже не вызывали приступов дрожи или, того хуже, тошноты. Он, к своему несказанному удивлению, стал увлекаться анатомией. Это она сейчас так называется, а тогда он даже и не догадывался о том, куда и в какие дебри он влез, потакая своему любопытству.
Строение человеческого тела – этого бессмертного шедевра Творца всего сущего не давало покоя Жану. Он рассматривал строение и соединение костей, изучал, как мышцы крепятся к телу, и стал обнаруживать удивительные волосики, прикосновение к которым вызывало у приговоренного к пытке человека приступы дикой и всепоглощающей боли, которую не могли вынести даже самые стойкие. Сейчас, естественно, эти волосики называют нервными волокнами, но тогда, в двенадцатом веке, такого названия им еще никто не придумал.
Жан для себя стал называть их «волосками чувств и боли».
Чтобы как-то бороться с гнетущей обыденностью жизни, ведь многие девушки вечерами, узнав о его профессии, визжали, таращили глаза в ужасе и, густо краснея или, наоборот, бледнея, убегали от него, Жан заметил в себе склонность к рисованию. Талант это или просто хорошая способность, сейчас уже невозможно с точностью определить. Да это и неважно. Так, в жизни молодого палача появилась отдушина, раскрашивающая его нутро многоцветием красок жизни.
Он выходил во внутренний двор замка и, предварительно тщательно подготовив и наточив угольки, для чего он не жалел даже прадедовой бритвы, изготовленной, по слухам, в далеком Дамаске много-много лет тому назад, острой и тонкой. После заточки он забирался куда-нибудь в тихий и укромный уголок, где мог часами рисовать на пергаменте или гладких досках все, что захватывало и притягивало его взгляд.
Лошадь или собака, мирно дремлющая возле своей конуры, стражник, опершийся на пику и коротающий часы до смены, деревья, свиньи и гуси. Но особенно ему нравилось рисовать человеческие глаза. Просто глаза на чистом листке пергамента. Они были живые и такие разные, что казалось, они вот-вот хлопнут ресницами и моргнут.
Никто не знал об этой стороне его души, только однажды граф Гильом, непонятно каким образом влезший в темный угол крепостной куртины, увидел и по достоинству оценил его работы. Он, пожалуй, был первым и единственным зрителем, увидевшим работы Жана-палача.
Клитон был поражен. Он присел возле него и, положив руку на плечо палача, тихо сказал:
– Это просто замечательно. – Жан с мольбой посмотрел на него. Гильом в ответ улыбнулся и, потрепав его черные кудри, добавил. – Это твоя тайна. Я не имею права никому говорить о ней.
Честно сказать, Жан не очень любил заниматься откровенным истязанием своих подопечных, заметив однажды, что простого, нудного и методичного перекладывания пыточного инструмента с пояснением вслух, что и для чего сгодится, оказывается в большинстве случаев достаточно для того, чтобы у них развязывались языки и они рассказывали все, о чем ни попросишь.
Правда, тут следует поправиться, Жану все-таки приходилось почти каждый раз применять какой-нибудь из своих инструментов, но это было больше нужно для проверки, не приврал ли чего лишнего его клиент. Случалось, и довольно часто, что они привирали.
Вот именно это «красное словцо», ради которого многие не жалели и отцов, он и отсекал почти в каждом допросе, для чего содержал в остроте, чистоте и порядке свои фамильные ценности, переданные ему отцом, а отцу – его отцом.
Дверца каземата противно скрипнула и в полумрак пыточной камеры влетела полоска света почти тут же перекрытая тенью стражника:
– Мэтр Жан! Вы тут?
– Здесь я, где же мне еще быть! – отозвался он.
– Тут, мэтр, такое дело… – стражник, которому слово палач, как и любому обывателю, ассоциируется со словами: страх, ужас и боль, замялся, прокашлялся для солидности и произнес. – Его светлость граф просит вас поработать с одним очень дорогим для него гостем. Писец, мать его, правда немного запаздывает, но скоро прибежит. А! Вот и он, родимый! Входи, мэтр уже заждался тебя. – Вторая тень быстро прошмыгнула в каземат и, шурша ногами по каменным плитам лестницы, оказалась возле Жана.
– Андрэ, писец его светлости… – несколько растерянным и дрожащим голосом представился он.
– Поди-ка к свету, Андрэ. – Спокойно сказал Жан.
Писец, как он и предполагал, оказался его сверстником, худым и сутулым, с бледным прыщавым лицом.