Гильом переглянулся с Филиппом. В этой церкви хранились мощи Святого Донациана, служившие символом графской власти во Фландрии. Именно возле них, положив руку на мощи, новый наследник графства приносил клятву…
– Какой же я идиот! – Простонал Клитон, ударяя себя по лбу. – Не додумался забрать мощи с собой и лишить претендента возможности посягнуть на власть в графстве!..
– Не убивайся ты так, Гильом. – Филипп склонился в седле и похлопал графа по плечу. – Завтра же подойдем к Брюгге и раскрошим ублюдков в мелкое рагу!..
Гильом отрицательно покачал головой, вскочил в седло и, развернув коня, крикнул:
– Отходим на юго-восток к Генту! Гарнизон, надеюсь, еще пару недель продержится…
Филипп скомандовал разворот и стал уводить армию вслед за уносившимся графом.
ГЛАВА XX. Это не война, а аукцион барышников!
Утром, после молитвы и проверки караулов городских укреплений, Филипп поднялся в комнату Клитона для обычного ежедневного доклада о положении дел. Он нес с собой несколько листов пергамента, свернутых в рулоны, и большую карту, грубовато, да и на том спасибо, намалеванную одним из германских торговцев.
«Кругом одни барышники, – проворчал он, расплачиваясь с ним. Он утомился, торгуясь за каждый лишний денье, ведь деньги нужны были, прежде всего, на оплату армии, услуг наемников и продовольствия. А тут еще и кузнецы, ни с того, ни с сего, взяли, да и взвинтили цены за ремонт кольчуг и перековку лошадей армии. – Сплошное обдиралово…»
Стража возле дверей графской комнаты поприветствовала своего командира и расступилась, пропуская к Гильому. Филипп постучал в дверь и вошел в комнату.
Несмотря на довольно-таки раннее время, Гильом был уже одет, гладко выбрит и сидел, занимаясь какой-то писаниной, окруженный тремя писцами, скрипевшими перьями по листам пергамента. Он вскинул голову, приветливо улыбнулся и коротко кивнул де Леви, приглашая его войти безо всяких церемоний.
– Давай, Филипп, присоединяйся! Я тут один ход придумал… – граф был весел, его глаза сверкали каким-то удивительным и задорным блеском, говоря о прекрасном настроении. – То, что я придумал, полагаю, выбьет почву у Тьерри-паскудника!..
Филипп пожал плечами и присел на свободный стул, молча наблюдая за их скрипучей работой. Несмотря на свою грамотность, все-таки он слыл образованным рыцарем, ведь мать научила его помимо письма и чтения, еще немного латыни и, ох, сколько он промучился, еще чуть-чуть музыке. Но он все равно терпеть не мог заниматься бумажной волокитой, хотя и понимал, что за ней будущее, которое менялось и требовало, чтобы и мир не отставал, двигаясь семимильными шагами к прогрессу.
То тут, то там, в разных уголках Европы, все чаще и чаще стали заносить на пергаменты и оммажи, приносимые сюзереном и вассалом, и купчие, и наследственные дела, обозначая окончание темного и смутного времени в жизни рыцарства и всей Европы. Уж лучше иметь четко и красиво написанный пергамент, в котором все разложено по полочкам и где нет разночтений и неясных обязательств, чем, напрягая память и вступая в споры, доказывать, что одно требование правильно, а другое излишне.
Филипп и сам ощутил пользу бумаг на собственной шкуре, когда однажды, после ухода в монастырь его отца, был вынужден столкнуть с грубой попыткой присвоения части его земель одним из ретивых и зарвавшихся соседей, вздумавшим прихватить, под шумок, у молодого наследника кое-что, как ему казалось, плохо лежащее. Филипп приехал к епископу и в его присутствии, вызвав, естественно соседа, зачитал вслух дарственную грамоту, подписанную покойным королем Филиппом и скрепленную печатью его сына-короля Людовика.
Сосед, вздумав артачиться, перешел на откровенную грубость, чего, в сущности, и ожидал получить де Леви. Епископ, не долго думая, отлучил разбойника от церкви и предоставил право де Леви объявить тому частную войну.
Ох, что тут началось! Филипп до сих пор с улыбкой вспоминал эту короткую, но весьма поучительную для соседа, войну. На того разом напали все рыцари, владевшие землями по периметру его лена, и наш несчастный и безграмотный феодал лишился не только спорного участка земли, но и еще трети своих владений, захваченных соседями.
– Да, бумага – это страшная сила… – отчего-то вслух произнес Филипп.
Гильом засмеялся и ответил:
– Это точно, брат мой! – Он быстро и торопливо заговорил, взяв для верности Филиппа за руку. – Я тут решил, можно сказать, был озарен, даровать нескольким городам хартии вольностей и муниципальных прав…
– Это что за *****?! – удивился Филипп, выругавшись и вытаращив на него глаза.
– Это, друг мой, не ******, а самое, что ни на есть верное дельце! Если оно выгорит – Тьерри лишится поддержки в трети городах Фландрии! Значит, наши силы увеличатся!..
– Ничего не понял… – расстроено пробурчал де Леви. – Какие, к черту, хартии? Что это за штуковина такая и с чем ее едят?..
– О! ты, я смотрю, и карту притащил! – Гильом протянул руку к самому большому рулону, лежавшему перед Филиппом. – Как раз во время! Давай-ка ее сюда! – Он развернул карту и, пробежав ее глазами для верности, хмыкнул, после чего заметил. – Ох, ну и проходимец этот твой немец-торгаш!..
– Во-первых, но не мой… – Филипп насупился и скрестил руки на груди. – А, во-вторых…
– А во-вторых, прости ты меня, если я что-то не так сказал. – Гильом снова приветливо улыбнулся и погладил его по плечу. Он жестом, не терпящим пререканий, прогнал писцов, которые тут же вскочили со своих стульев и, раскланявшись, выбежали из комнаты, придвинулся к де Леви и заговорщицким тоном, в котором чувствовались нотки хитрости и лукавства, сказал. – Фландрия, как ты уже понял, торговая страна! Нет, естественно, она еще и страна разбойников, наемников и прочей швали, но это, брат, уже второе, третье и четвертое. Прежде всего, – он посмотрел на закрытую дверь комнаты, – это страна торгашей! Значит, они любят считать свои деньги. – Филипп согласно кивнул головой. Ему уже порядком надоели дела купли-продажи, в которые он увязал буквально по уши, занимаясь комплектацией и пополнением армии. – Моя ошибка, – граф покорно кивнул головой, – и заключалась в том, что я, дав обещания соблюдать права и вольности, розданные моими предшественниками, сам же их и нарушил, оттолкнув от себя всех тех, кто любит и умеет копить и считать денье!
– Ну, ты и философ! – Филипп засмеялся. – Если бы тебе дать возможность читать лекции в парижских школах, ты наверняка бы затмил славу Абеляра!..
– Спасибо за комплимент. – Клитон несколько смутился, но снова собрался с мыслями, скачущими в его голове, и продолжил. – Чем, в основном, кроме наемничества, занимается Фландрия?.. – он не дождался ответа и произнес. – Ткачеством, переработкой английской шерсти и сукноделием! Именно! Значит, если мы даруем коммунальные вольности городам… – Гильом поднял глаза к небу и, шевеля губами, стал перебирать что-то в своей памяти, – на манер Лоррисской хартии. Или на манер хартии Лана, дарованной Людовиком Шестым ее неспокойным жителям. Этим, брат мой, мы разом лишим Тьерри подпитки в деньгах и воинах и, соответственно, получим или нейтральных или, чего бы мне больше всего хотелось, послушных и верных подданных, платящих мне за свои права и вольности денье, ливры и поставляющих исправных ополченцев, всадников и инжениаторов для осадных дел!..
– Это ты о какой хартии говорил? Лан, если не ошибаюсь, пару раз восставал и Людовик, году этак в 1112-м, помнится мне из истории, так покарал его, что маме не поздоровится! Да и Орлеан, помнится, тоже!..
– Э-э-э, – успокоил его Гильом, – Орлеан, это, брат, совсем другое дело! Это, сам понимаешь, королевский и опорный для всего домена город, в нем нечего было даже и думать, чтобы всякие там вольности и хартии устанавливать! А вот Лан, это совсем другое дело!..