Петер недружелюбно глядит на звонаря. Никогда он не любил его. Хорошо бы узнать, зачем он пришел, но по лицу звонаря узнать ничего нельзя. Весь он какой-то скользкий, не за что уцепиться.
— Вернулся! — холодно отвечает Петер.
— Русские здесь!
— Где?
— В роще, у каменоломни.
На околице села слышится треск автоматов. Сумерки уже спустились на землю.
Вот она, война! И сюда докатилась.
Звонарь испуганно бросается в дом, с посиневшим от ужаса лицом прижимается к буфету. Руки у него становятся мокрыми. Ему очень хочется за кого-нибудь ухватиться.
Старый Шойом выглядывает во двор, прислушивается к голосам русских, потом возвращается на кухню. Домой идти нет смысла. Старик садится на лавку, набивает трубку и принимается дымить, пуская белые облака дыма к потолку. Он понимает, что теперь не остается ничего другого, как терпеливо ждать.
Петер облокачивается о дверную притолоку. Война пришла к нему в дом. Как он ни бежал, но так и не смог убежать от нее. Он потерял жену, потерял спокойствие, а теперь беспомощно стоит и ждет, хотя отлично знает, что сюда в любой момент может залететь шальная автоматная очередь. Надо одеться и бежать что есть сил, но сил-то у Петера и нет.
Неожиданно на пороге появляются два русских солдата с автоматами. Солдаты подозрительно обводят взглядом присутствующих.
Прошло всего несколько мгновений, но они кажутся вечностью. Бывает такое, что время еле-еле движется, а человек стареет сразу на несколько лет.
Сапоги солдат испачканы грязью, но движения их легки. У одного из них на лице длинный шрам. Он заходит в кухню. Другой за ним.
Солдат со шрамом нетерпеливо спрашивает:
— Немцы есть?
Старый Шойом еще с первой мировой войны хранит в памяти несколько русских слов. Он силится воспроизвести их, построить фразу. Вскочив с места, выпрямляется по-военному и бодро рапортует:
— Немцев здесь нет!
Солдат со шрамом внимательно рассматривает старика, словно стараясь прочесть за жесткими чертами лица его мысли.
— На всякий случай проверим.
Он идет осматривать комнаты. Второй солдат остается у двери.
Снаружи доносится грохот немецкой артиллерии. Гитлеровцы обстреливают село. Земля содрогается от взрывов.
Старый Шойом молчит, что-то перебирает в памяти.
Рубашка на звонаре сразу потемнела от пота, он беззвучно шевелит губами, молится. Ему хочется еще хоть раз в жизни взять в руки колокольную веревку, встряхнуть колокол. Он вспоминает погибшего на фронте сына.
Петер думает о Веронике. Не о двух хольдах каменистой земли, не о дряхлом отце, которому он всего один раз написал с фронта, не о Телеки, а о неверной Веронике.
Когда-то Вероника была хорошей, верной женой. И поступь у нее легкая, она не ходит, а словно летает. Глаза большие-большие, а ресницы похожи на лепестки заморского цветка. Она всегда любила цветастые платки. Целый год на фронте он слышал ее голос: «...когда же кончится эта проклятая война?..»
Звонарь прочитал про себя одну за другой все молитвы, которые знал. Рядом с ним стоит Петер. Звонарь осторожно поворачивает голову и шепотом спрашивает:
— Петер!.. Ты не боишься?
— Разучился бояться.
Звонарь водит пальцами по стене и корчится от ненависти. Он ненавидит всех — и гитлеровцев, и русских. Он ненавидит таких всезнающих и насмешливых стариков, как Шойом, ненавидит он и Петера Киша за его убогую, бесплодную, как каменистая земля, жизнь, ненавидит и изменившую мужу Веронику.
Звонарь шепчет Петеру: