— Да... А вам какое дело?
— Никакого... Правда, никакого...
— Вот и хорошо.
Старик в замешательстве теребит свою черную шляпу. Ждет.
— Вероника к нам прибежала, — объявляет Шойом и внимательно следит за каждым движением Петера.
— К вам? — вздрагивает Петер.
Шойом молча кивает. А Петер не знает, что теперь ему делать. Поблагодарить Шойома, что ли? Или ударить? Или тоже выгнать отсюда? Его, наверно, подослала Вероника, чтобы он уговорил его, Петера... Или побежать к Шойому в дом и задушить там Веронику? Зачем старик сказал ему, что Вероника сейчас у них?
Петер кивает, им овладевает чувство неловкости: он даже не знает, что ему сейчас сказать старику.
— Значит, она у вас?.. — мямлит он.
— Да. У нас... И я тебе вот что скажу: такое с каждым может случиться... Война. С одним это тут случается, с другим там...
Петер стряхивает с себя оцепенение, словно его больно ударили по лицу. Он делает шаг вперед и кричит в лицо старику:
— Там?! Ни с кем там такого не было!
Старик, помолчав, тихонько вздыхает.
— Война эта все наделала, сынок. Проклятая война...
Петер выпрямляется, но у него уже нет сил ударить старика, кулак безжизненно падает на стол.
— Кому только нужна эта война? — спрашивает Петер.
Шойом смотрит на него участливо и кротко:
— Ты это у наших правителей спрашивай, сынок, а не у меня.
Шойом выпускает из рук щеколду. Старческим взглядом внимательно следит за каждым движением Петера. Старик делает несколько неуверенных шагов от двери к столу.
— А то, что было... забудь. И не убивайся... Это все равно что град примнет виноградник, а потом из тех же корней взойдут новые побеги.
Петер поднимает упавший стул и тяжело опускается на него. Почему у него нет силы как следует встряхнуть старика? Схватить бы его за горло и держать так до тех пор, пока тот не расскажет подробно все, что знает об этой истории. Какой он был, этот унтер? Толстый и ленивый или стройный и ловкий? Брюнет или блондин? Кто из односельчан видел унтера с Вероникой? И как это все было?
А может быть, и лучше, что нет у Петера сил.
Он ни о чем не спрашивает старика. Зачем лишнее унижение? Он долго и надрывно кашляет.
— Дурак тот, кто любит... Все равно что петлю себе на шею надевает... — задыхаясь, говорит Петер.
Старик бормочет что-то непонятное, смотрит на часы. Половина пятого. Он не знает, что ему делать: уйти или остаться? Он подходит к столу, собирает хлебные корки, потом спрашивает:
— Ты уже обедал?
Петер смотрит на него отсутствующим взглядом.
— Любить надо только землю. Понимаете? Она никогда не изменит. А если в какой год и уродит мало, то это не ее вина. Значит, дождя не было. Земля всегда верна человеку. Когда я сижу на меже, мне кажется, что я слышу, как она дышит.
— Землю тоже можно украсть, отнять, — возражает старик.
Петер хватает старика за руку, хлебные корки летят на стол. Потом бросается к рукомойнику, хватает немецкую кисточку с длинной ручкой, сует ее под нос старику.