Она разъединяется, вытаскивает пленку из ящика, накрывает миску с тестом. Хватает сумочку, две ложки, миску, шагает к машине. Двигается стремительно, пытаясь обогнать голос в голове, который твердит, что если ей неловко видеться с Коулом в собственном доме или в общественном месте, то на природе и наедине — тем паче. По дороге она громко включает радио и не позволяет себе думать решительно ни о чем, кроме предвкушения встречи с этим человеком — по сути, незнакомцем. С тем, в чьем присутствии ей неизменно делается легче.
Солнце садится, и в гаснущем свете дня Юна все-таки опознает фургон Коула на обочине заброшенного проселка, кончающегося тупиком у реки. Она рада, что темнота вот-вот скроет их машины. Не хочется просить Коула припарковаться в месте поукромнее — не потому, что он может не то подумать (она чувствует, что такие вещи он, безусловно, понимает), а потому, что скрытность предполагает определенные вещи. Она гасит фары, оставляет сумочку на пассажирском сиденье, предварительно вытащив из нее две ложки, берет миску. Различает силуэт Коула: он сидит на краю кузова лицом к реке.
Она вручает ему миску еще прежде, чем сама садится рядом.
— Что это?
— Скажем так: сюрприз. — Она стягивает пленку до половины. Подает ему ложку.
Он опасливо погружает ее в тесто, вытягивает изрядный шмат. Юна смотрит ему в лицо: как он нюхает, потом отправляет полную ложку в рот.
Еще не прожевав, он говорит:
— Сырого теста для печенья я не ел двадцать лет, с тех пор как дети были маленькими.
— Тоскливо живешь, — откликается она, зачерпывая свою порцию, поменьше, и отправляя в рот.
— Мне врач велел следить за холестерином.
— Это овес. От него холестерин понижается.
Коул снова нагребает полную ложку.
— Врач бы из тебя получился хреновый.
Они сидят рядом в тишине и жуют. На самом деле вокруг совсем не тихо, просто звуковой фон для нее столь привычен, что равнозначен молчанию. Лягушки со всех сторон, бормотание реки, долгие скрипучие звуки — цикады и сверчки. Ложка скребет по металлической миске.
— Еще ложечку — и я все.
— Ешь сколько хочешь. — Юна вырывает у него ложку, отправляет себе в рот.
— Если в печеньях, я наверняка уже съел десяток.
— Да кто видит? Темно же.
Жуют снова.
Коул, застонав, роняет ложку.
— Критмасса. Я забыл, как сырая мука и яйцо ложатся в желудок. — Он спрыгивает с бампера. — Придется прилечь.
Он исчезает из виду — распростертое тело скрыто в траве.
— Смотри на муравейник не попади, — предупреждает Юна.
— Пусть кусаются — отвлекут от боли.
— Тебя муравей-пожарник когда-нибудь кусал?
— А что, это так ужасно? Ну, укус муравья.
— Скажем так: «жжет» — это некоторое преуменьшение, да еще и проходит долго, как ожог.
Он вскидывает голову. Она смеется.
— Оглядись. Если поблизости не видно муравьиных куч, то ничего страшного.
На самом деле она хотела сказать не это. А хотела позвать его обратно на бампер, предложить колени в качестве подушки.