Однажды в мае: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Я домой пойду! Отдохну немножечко… а потом к отцу! Мост сдали, а отец, конечно, оружия не сложил.

— А где ты живешь? — испуганно спросила его девушка.

— Под Заторами… у Сладковского. Слесарная мастерская Гошека…

— А может… там уже немцы!..

— А если мне туда нужно! Ведь там моя мама!

Сестра попробовала удержать Пепика за плечо, но тот вырвался из ее рук. Мать занимала сейчас все его мысли.

— Не держите меня! — крикнул он испуганной сестре и, растолкав толпу раненых, выскочил в коридор, а потом и на улицу.

Тупая свинцовая боль иногда становилась острой, колющей, вся левая половина тела начинала ныть, и тогда в глазах Пепика все расплывалось, но он все-таки упорно шел вперед. Отсюда до дома рукой подать, всего каких-нибудь два поворота. Как мог он в самом деле оставить мать одну? Он попытался бежать, но через несколько шагов совершенно запыхался, и ему пришлось прислониться к стене и долго отдыхать, чтобы перевести дух. На лбу Пепика выступил холодный пот, рубашка прилипла к телу.

«Мама… мама… я иду! — говорил он сам себе, а глаза сами закрывались. — Не спать же в самом деле на улице!» — сердился он на себя.

Наконец Пепик кое-как добрел по каменным ступенькам до своего домика. Неподалеку, за складами старого железа, в каких-нибудь ста метрах от Пепика, у реки, раздавались винтовочные выстрелы. А что, если эсэсовцы появятся и здесь? Пепик понимал, чем это грозит. Но каждый шаг стоил ему больших усилий, будто он шел не по тротуару, а, как водолаз, брел, с превеликим трудом передвигая ноги, по морскому дну. Вот осталось лишь поднять руку, лишь постучать в окно!.. Смутно, словно сквозь толщу воды, он увидел за стеклом неясное, расплывающееся лицо матери…

— Мама, я пришел… не бойся теперь… ты не одна… — чуть слышно пролепетал Пепик.

Мать подхватила сына в объятия, когда он уже падал. Он блаженно закрыл глаза, на душе стало легко. Его лица коснулась прядь маминых волос, от них пахло, как в далеком детстве, когда мама склонялась над его постелькой, отгоняя ночные кошмары. Пепик обхватил здоровой рукой шею матери, прижался щекой к ее лицу, не замечая, что оно мокро от слез, и внезапно, словно пролетел на крыльях, очутился в кухне. Уже в кровати он на мгновение приоткрыл глаза и тотчас увидел прямо перед собой надпись мелом на шкафу. Странно, неужели мать за три дня так и не собралась стереть ее?

— Мама… мама! Ты и вправду на меня не сердишься? — спросил он со вздохом, как ребенок, но ответа уже не услышал — он крепко спал.

Наступила страшная минута, которой больше всего опасался Гошек: кончились патроны. Он ждал этого с воскресного вечера, когда запасы, сделанные в субботу, начали заметно таять.

В понедельник боеприпасы можно было еще достать, но час от часу нужда в них возрастала, они становились необходимы, как воздух.

Во вторник к вечеру все запасы подошли к концу.

Из защитников моста уцелело всего пять человек, отступавших с боем от баррикады к баррикаде, от дома к дому, от стены к стене. Это были: Гошек, Лойза Адам, Испанец Франта, полицейский Бручек и Галина. Во вторник, когда уже смеркалось, они закрепились за оградой склада при скульптурной мастерской, где были сложены глыбы и блоки гранита, песчаника и мрамора. Ограда, обращенная к подъездному пути в порт, сгорела еще в понедельник. Здесь была отличная позиция для ведения огня по эсэсовцам, которые наступали слева от моста и стремились любой ценой прорваться к портовым складам. Камни лежали здесь годами, ожидая, когда рука скульптора превратит их в статуи. Вокруг глыб разрослись сирень, бузина и березки, семена которых либо занес сюда ветер, либо обронили — птицы. Когда стрелок ложился или просто пригибался за один из огромных камней, зелень скрывала его почти полностью. Какая неприступная крепость могла бы получиться здесь, если бы…

Группа эсэсовцев, засевшая в домах напротив, хорошо знала, что за оградой склада укрылись повстанцы… Но пули бесполезными очередями поливали камни и литейную скульптурной мастерской и, отскакивая, падали в траву. До самой темноты никто не был ранен. Зато один из эсэсовцев, попытавшийся перебежать улицу и занять позицию поудобнее, остался лежать посреди дороги, сраженный предпоследней пулей Гошека. После этого эсэсовцы больше не рисковали появляться на улице, дожидаясь темноты, когда им, как они предполагали, легко будет перебить чехов, засевших на складе и стрелявших очень редко. Фашисты, должно быть, догадывались, что патроны у повстанцев на исходе, и не спешили разделаться с ними.

Пан Бручек устроился у незаконченного памятника, который должен был изображать ангела скорби. Скульптор еще не коснулся своим резцом нижней половины куба из песчаника, уже наметив вверху кудрявую голову и опущенные аляповатые крылья ангела, смахивающие на гусиные. В первую минуту, когда пан Бручек попал сюда, он увидел лишь широкий пьедестал, на угол которого так удобно было пристроить автомат, а самому залечь за камнем, словно у себя дома. Но, расстреляв все патроны, пан Бручек огляделся по сторонам. Ему бросились в глаза печально опущенные крылья из песчаника. Тьфу! Как раз подходящая минута напоминать о таких вещах! По мокрой траве пан Бручек подполз к камню, за которым лежал Испанец, тщательно сберегая последнюю горстку патронов. Бручек слегка притронулся к плечу Франты. Тот чуть-чуть повернул голову и удивленно посмотрел на полицейского. Почему у того так странно блестят маленькие глазки? Пока Испанец соображал, в чем же дело, пан Бручек прижался к его плечу всей грудью, загудев над ухом:

— На всякий случай, товарищ… ежели бы это самое… так ты мне прости те старые времена…

— Понятное дело, Бручек, — вдруг вырвалось у Франты, даже мягче, чем он хотел. — Начнем все сначала, товарищ!

— Да, начну! — с облегчением вздохнул пан Бручек. — Только надо раньше фашистов прикончить… Жаль… Тогда эти дни, что мы вместе с вами… как хорошо бы вспоминались!

Лойза Адам, которого Гошек, как только стало смеркаться, послал на разведку с наказом раздобыть патроны, если удастся, приполз с берега. В горячей ладони он сжимал три винтовочных патрона.

— Вот все, что я нашел… в кармане убитого, — сказал он, тяжело переводя дух, словно бежал перед этим. — Они окружили нас!

Он сунул патроны Гошеку в руку и снова шмыгнул в кусты. Куст у поваленной обгоревшей ограды закачался. На этот раз Лойза направился на улицу. Ему не давал покоя автомат убитого эсэсовца, лежавший посреди улицы.

— Нам крышка!.. — со вздохом произнес Гошек и сунул три патрона в пустой магазин. — Но Праги им все равно не видать! За нами тысячи таких баррикад!

Галина, лежавшая за соседним камнем, машинально притянула к себе влажную сиреневую веточку, листья которой слабо шелестели над головой. Она провела пальцами по тонкому прутику, и вдруг в ее глазах появилось радостное изумление. На конце веточки девушка нащупала пышную распустившуюся кисть сирени. Галина прижалась лицом к цветам, полным аромата и свежести, удивленно прошептала:

— Смотрите… сирень цветет!

У растроганного Гошека сердце сжалось от боли. Как жаждет жизни эта худенькая польская девушка! А ведь она почти наверняка обречена на смерть, ей не избежать вместе со всеми общей судьбы. Он не пожалел бы собственной жизни, чтобы спасти ее, хотя бы только ее одну. Может, приказать Лойзе, когда тот вернется, спасти девушку? Пусть Лойза, несмотря на смертельную опасность, вынесет отсюда Галину даже против ее воли. Он невольно прищурил глаза, отыскивая в темноте улицы еще более темное пятно — Лойзу. Должно быть, тот мобилизовал всю свою энергию, чтобы под носом у врага добыть несколько патронов. Они ничего не изменят, но Лойза ни за что на свете не позволит им пропасть попусту. Он будет драться до последней капли крови, и это самое прекрасное в Лойзе, за что Гошек любит его больше родного брата. Скорей бы уж он вернулся! Лойза, конечно, сумеет спасти Галину!

Но на темной улице распознать Лойзу невозможно, как ни вглядывается Гошек. И вдруг гораздо ближе, чем он предполагал, с середины дороги, поднимается могучая человеческая фигура и, не пригибаясь, не прячась, а громко топая и выпрямившись во весь рост, бежит к ограде. Тяжелые шаги, шумное дыхание могут принадлежать только Лойзе. И не успевает Гошек опомниться, как угольщик в самом деле одним прыжком перемахивает через остатки ограды и ревет: