Однажды в мае: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Офицеры повернулись все вместе, как заводные, и затопали по асфальту. Марек от всего сердца сплюнул и погрозил кулаком им вслед.

— Пошли! — Гошек тяжело вздохнул и потянул сержанта за рукав. — Мне показалось, что я взял в руки жабу!

На баррикаде их уже нетерпеливо ждали.

— До двенадцати — перемирие, — недовольно сказал сержант, и вдруг у него неожиданно вырвалось: — Лучше бы я им морды набил!

Парни с облегчением засмеялись. Боже, два часа мира и тишины после такого грохота — это не так уж мало! Только рассерженная Галина не смягчилась, а возмущенно стукнула автоматом по рельсам:

— Ошибка. Мне не нужно было слушаться вас, а стрелять! Они все высмотрели! Эх вы, чехи! Вы их еще не знаете.

Но у защитников баррикады отлегло от сердца, и они только махнули рукой. Нечего нас пугать, мы не маленькие! Гошек пристально посмотрел на Галину, но ничего не сказал. Теперь, когда переговоры кончились, у него опять стало неспокойно на душе. Может, девушка и права. Только стрелять! Никаких переговоров с этими змеями! Но другой, внутренний голос возражал: «Не сходи с ума, не теряй головы! Каждый час, который мы выгадаем, пойдет нам на пользу, а им во вред». Гошек не видит выхода из этих мучительных противоречий. Ощущение, что он допустил какую-то опасную ошибку, продолжает его мучить.

Но все остальные, кроме Галины и Марека, узнав о перемирии, воспрянули духом, словно жизнь, с которой они уже простились, опять протянула им руку. Бойцы, вероятно, всем своим существом радовались этой передышке, наступившей после такого жуткого обстрела. Они уже отогрелись на солнышке и теперь с детской беззаботностью принялись снимать с себя свитеры и рубашки, подставляя грудь или спину под лучи сияющего победного светила.

Попик Гошек в счастливой уверенности, что метким ударом по танку он разом заслужил отпущение всех своих грехов, совершенных со вчерашнего дня, подбежал к отцу:

— Передай привет маме… и скажи ей обо всем!

А Гошек, терзаемый сомнениями, вдруг не выдержал, обернулся и влепил Пепику крепкую затрещину. Грехи были теперь отпущены, и Пепик, испуганный неожиданностью, только глубоко вздохнул.

— Да кто тебя пустил сюда? Отца и мать обмануть хочешь, ну?

Нужно сказать в защиту Гошека, что он страшно рассердился на себя, едва лишь его рука дотронулась до взлохмаченной головы Пепика. Черт возьми, делаешь одну ошибку за другой. Раздражение после разговора с эсэсовцами разрядилось мгновенной вспышкой, словно молния, ударившей из грозовой тучи. В следующий же момент Гошек был готов расцеловать Пепика, как расцеловал, когда над танком взвилось беспощадное пламя.

Но раздражение охватило теперь молодых защитников баррикады.

— Пан Гошек, восстание — не кино, где пишут: «Детям до шестнадцати лет вход воспрещен!» Вы очень ошибаетесь, если думаете… — закричал один из парней ломающимся голосом, напоминающим кукарекание молодого петушка настолько, что в иной обстановке все громко расхохотались бы.

Но атмосфера оставалась предгрозовой. У Гошека мелькнуло в голове: «Черт побери! Ведь этой глупой оплеухой я оскорбил их всех… и того, кто лежит на берегу среди ромашек…» Ему очень хотелось сказать: «Ребята, не сердитесь, вы еще не знаете, что значит быть отцом…» Но он ничего не сказал, а лишь смущенно отмахнулся рукой, которую жгло словно огнем после этой несчастной оплеухи.

Сержанту очень хотелось как-то смягчить возникшую неловкость.

— Это твой парнишка, Гошек? — спросил он вполголоса, кто-то торопливо нацарапав в записной книжке.

Он вырвал листок, сложил его вчетверо и, стараясь придать своему голосу тон, каким говаривали с ним, когда он был простым солдатом, сказал:

— Доброволец Гошек, ко мне! Отнесешь этот приказ капитану Царде. Понятно? И в два счета, одна нога здесь, другая там!

Но он был очень сильно смущен, потому что на листочке было написано: «Податель записки — сын Гошека, он подбил фауст-патроном танк. Задержите его у себя и никуда не отпускайте!»

Все бойцы, как один, насторожились. Это нечестно со стороны сержанта, за которого они секунду назад пошли бы в огонь и в воду! Этакое свинство затеял!

И, хотя Пепик был пристыжен и ошеломлен отцовской оплеухой, он ловко вывернулся:

— Это не мое дело, начальник. Я послан к вам как стрелок, а не какой-то там связной.

Парни облегченно вздохнули, а сержант покраснел до ушей. Он мгновенно скомкал записку и готов был даже проглотить ее, лишь бы все забыли его оплошность. Гошек пристально посмотрел на Марека и резко сказал:

— Пусть остается. Он прав. И не лодырничайте! — Он поднес руку к шапке, закинул винтовку за плечо и отправился на другой конец моста по самой его середине. Может быть, только одна Галина наблюдательным женским взглядом подметила, какое тяжелое бремя несет на своих плечах этот сгорбившийся человек.

Если бы удалось выломать гранитные борта тротуаров, они очень пригодились бы для укрепления баррикады. Но без тяжелых ломов этого нельзя было сделать.

— Придется обойтись тем, что есть, — сказал сержант. — А к нашей следующей смене достанем необходимый инструмент. Тогда эти тротуары и используем. Ну, пошевеливайтесь, приведите-ка эту ширму в порядок!

Но не прошло и получаса, как все было сделано. Баррикада продолжала стоять — не хуже и не лучше, чем прежде. Новостью было лишь то, что и эту деревянную ширму, как называл баррикаду сержант, все равно надо было защищать до последнего вздоха. Из разбитых досок каждый устроил себе какое-нибудь ложе, чтобы растянуться на нем во весь рост и, прищурив глаза, загорать под солнцем, словно где-нибудь на пляже, а не там, где разгуливает смерть. Тело убитого Зденека увезли в лодке за реку присланные Гошеком люди. Только Галина и сержант спустились к тому месту, где оно лежало, и Галина на прощанье пригладила темные волосы Зденека.

— Пригладь и у меня… в случае чего… — криво усмехнулся сержант, когда они возвращались к баррикаде.