Алекс и я: читать начало книги онлайн

«У тебя есть пробка, Алекс», – сказала я.

«Нет!» Он взял кусочек пробки и стал катать ее по полу. Если бы он был человеком, я бы добавила, что делал он это с презрением. «Пробка!»

Я дала ему кусочек пробки, хорошего размера, но не целую пробку. Он схватил ее, бросил мне ее назад. И повторил еще более требовательно: «Пробка!» Он перестал кричать только тогда, когда я дала ему новую пробку.

«Это происходило всё утро», – написала я. Я хотела научить его понимать слова и выражать свои желания. Кажется, я в этом преуспела.

Уже на этой стадии нашей совместной работы Алекс продемонстрировал, на что способны птичьи мозги, и неважно, что думала по этому поводу научная общественность.

Глава 4

Алекс и я – скитальцы

В своем стремлении к тому, чтобы выбранный мной новаторский подход был принят серьезно, я столкнулась с такой проблемой, как отсутствие соответствующих публикаций по теме моего исследования. В академических кругах изданные труды подтверждают научную значимость исследования. У меня было опубликовано несколько работ в области химии, но они конечно же не могли быть учтены в теперешнем научном исследовании. К началу 1979 года я уже достаточно хорошо понимала, как Алекс правильно пользуется названиями предметов (labels), и решила направить небольшую научную статью в американский журнал Science. Это журнал очень престижный – я поставила высокую планку. Почему бы и нет? Первые работы о коммуникации шимпанзе и человека были опубликованы четой Гарднер (Gardners), Дэвидом Премаком (David Premack) и другими исследователями в журнале Science в конце 1960-х – начале 1970-х годов. Почему же моя первая научная работа о коммуникации попугая и человека не может быть выпущена в этом журнале?

Я отправила статью в журнал Science в начале мая. Возможно, статья пробыла на редакторском столе не более минуты, потому что мгновенно вернулась ко мне с короткой запиской, говорящей о том, что она не представляет серьезного научного интереса. Более никаких комментариев не было. Никаких ценных замечаний от рецензентов. Было совершенно очевидно, что статью даже не отправляли на рецензию, а сразу же отклонили. 23 мая я сделала запись в журнале: «Я провела целый день в работе над статьей, делала звонки, была очень расстроена». Я также отметила в журнале, что моя студентка Габриэль работала с Алексом над распознаванием формы объекта: «Бедный Алекс, он очень старается».

Если Алекс не сдавался, то не должна была сдаваться и я. Свою переработанную статью я отправила в журнал Nature – британский журнал, конкурировавший с журналом Science. Журналы соперничали между собой и не всегда имели сходную концепцию, круг рассматриваемых в них вопросов не всегда совпадал. В моем же случае оба журнала выступили единым фронтом: статья снова была возвращена мне без рецензии. Я была раздавлена и чувствовала себя просто ужасно. Похоже, и Алекс был не в настроении, но по другой причине. «Алекс сегодня вредничает. Он совершенно не может определить ни один цвет – для него всё красное (rose), зеленый (green) и синий (blue) для него не существуют. Мы даже не можем начать с ним тесты! Черт!» – сделала я запись в журнале. Оказалось, что это был просто неудачный день, Алекс быстро вернулся к своим успехам.

Алекс уже мог идентифицировать предметы, названиям которых мы его научили, – бумага (‘paper’), дерево (‘wood’), кожа (‘hide’) и ключ (‘key’). Алекс знал также названия нескольких цветов. Цвета интересовали его меньше, чем предметы, возможно потому, что «на вкус» все цвета были одинаковы, у предметов же был разный вкус и текстура. Сейчас Алекс мог правильно узнавать и называть новую комбинацию объекта и цвета – например, «голубой ключ» (‘blue key’). Те цветные ключи, которые он уже знал, были зеленого (или серебристого) цвета, или для него объекты голубого цвета чем-то отличались от ключей? В лингвистике эта способность известна как segmentation (сегментация) – возможность определить две части в предложении по отдельности и «связать» их правильным образом.

Первый раз я попробовала дать Алексу задание в соответствии с этой системой, используя старую деревянную бельевую прищепку, в Англии их называют clothes-pegs. Алексу нравилось их жевать. Мы называли их «peg wood» (‘деревянная прищепка’), он быстро выучил это название. Далее я дала ему прищепку зеленого цвета, он ничего подобного ранее не видел. И спросила его: «What’s this?» (‘Что это?’). Он посмотрел на прищепку, несколько раз покрутил головой. Алекс определенно был заинтригован, что с ним бывало часто, когда он видел новый объект. Потом он посмотрел на меня и сказал «green wood peg wood» (‘зеленый дерево прищепка дерево’), сказал всю фразу полностью. Мы не учили его этой модели, поэтому результат поразил нас. Конечно, правильным ответом было бы «green peg wood».

Тот вариант, который он предложил, показывал, что он понимал, что название нужно каким-либо образом сконструировать, хотя он и не был уверен в том, как это делается. Когда мы дали ему модель правильного ответа, он мгновенно усвоил его. Это было прекрасным началом для некоего сложного лингвистического процесса, который происходил в мозгу животного, причем мозг этот был размером с грецкий орех. Очень многообещающе!

Еще более обнадеживающим было полученное мною письмо от 10 июля 1979 года. «Пришли хорошие новости от Национального научного фонда (NSF), – сделала я запись в журнале. – Похоже, что мои исследования будут финансироваться в течение года!» После моих неудавшихся попыток обратиться в Национальный институт психического здоровья некоторые мои коллеги сказали, что, возможно, Национальный научный фонд проявит интерес к моему исследованию. Я последовала совету коллег и передала туда свой исследовательский проект в начале 1979 года. И сейчас у меня получилось. Я была в приподнятом настроении. Я бегала, кричала и хлопала в ладоши. Конечно, бедный Алекс не понимал, что происходит, и был испуган моим диковатым поведением. «Всё хорошо, Алекс, – сказала я. – Не бойся. Наше исследование финансируется. С нами всё будет в порядке!» Однако он не выглядел убежденным в этом.

Мои первые попытки в борьбе за финансирование проекта происходили в тот момент, когда в научных кругах нарастали дискуссии вокруг коммуникации человека и обезьяны. Ставилась под сомнение научная легитимность подобных исследований. Ученые-первооткрыватели данного подхода – Аллен и Беатрис Гарднер, Дэвид Премак, Роджер Футе, Дуэйн Рамбо (Duane Rumbaugh), Сью Сэвидж (Sue Savage), Лин Майлс (Lyn Miles) и Пенни Паттерсон – использовали ряд способов для осуществления коммуникации с их подопечными – человекообразными приматами: в одних случаях – американский жестовый язык, в других – произвольные графические символы*. Казалось, приматы демонстрировали значительный прогресс не только в присвоении названий предметам, но и в создании новых фраз. Например, шимпанзе по кличке Уошо (Washoe), с которой работал Роджер Футе, увидев лебедя, сконструировала новое название «птица вода» (‘water bird’). Горилла Коко, объект исследования Пенни Паттерсон, называла зебру «белым тигром» (‘white tiger’). Эти исследования привлекли значительное внимание общественности (в частности, программы NOVA, кроме того, вышло множество статей в газетах и журналах). Лингвисты же по-прежнему выказывали неослабевающее недоверие по поводу того, что шимпанзе демонстрируют эту зачаточную способность к языку.

Применялись два вида так называемых языков-посредников – простейших аналогов человеческого языка. В первом случае применяли модифицированный амслен (American Sign LANguage – жесты языка глухонемых и грамматика, соответствующая звучащему английскому), во втором – йеркиш (в честь Р. Иеркса (R. Yerkes) – классика американской приматологии). – Прим. науч. ред.

Происхождение языка всегда было одной из самых обсуждаемых тем в научных кругах, эти дискуссии проходили весьма эмоционально. Как для ученых, так и для неспециалистов общение с помощью языка достаточно долго было закрытой темой, поскольку считалось, что он присущ лишь человеку: владение языком считалось определяющим фактором, отделяющим «нас» (людей) от «них» (всех прочих существ). Кроме того, существует давний спор, касающийся определения «языка». Ведь другие животные тоже общаются между собой, часто при общении они издают звуки. Не является ли это взаимодействие формой языка? Я бы не хотела сейчас подробно описывать все эти вопросы, лежащие в основе множества научных споров. Я лишь хотела отметить, что раскаты надвигающейся научной бури в отношении исследователей, искавших у человекообразных обезьян зачатки человеческого языка, ощущались всё явственнее.

Конечно же, я понимала сущность дискуссий о языке, но, когда начинала свой путь исследователя, не могла представить их масштабов. На первой странице моей статьи, направленной в Университет Пердью, было наивно написано: «“Проект Алекс”: языковой эксперимент с птицами» (Project: ALEX: Avian Language Experiment). Именно так появился Алекс (как проект), исследование не было лишь игрой, взаимодействием с «умным Алексом». Кличка Алекс стала своего рода кодом, объясняла направление моего исследования – я планировала изучать коммуникацию человека и попугая. В ходе исследования я собиралась использовать слова (словесные названия предметов) – так поступали исследователи коммуникации человека и обезьян. Звуки, издаваемые попугаем, немного похожи на речь, не так ли? Именно таким способом исследователи приматов формулировали свои научные цели и достижения. Естественно, я решила последовать их примеру.

Однако критика исследователей, обучавших обезьян языку человека, всё возрастала, становилась всё более резкой. Возникали вопросы: имеет ли исследование языкового поведения обезьян что-то общее с изучением языка в принципе? Исследователи могли просто заблуждаться или даже хуже – сознательно вводить окружающих в заблуждение. Я достаточно быстро поняла, что будет совершенно неверным оперировать терминами, которые использовали в своей работе исследователи, обучавшие языку обезьян. Это могло увести меня от моей научной цели, а именно от исследования когнитивных способностей существа, не относящегося не только к приматам, но даже и к млекопитающим. Окном в мир когнитивных способностей моего подопечного станет коммуникация. Я поняла, что должна быть осторожна в выборе терминов, которые планирую использовать на публике и в научной среде.

Так, лишь через год после начала проекта я стала объяснять людям, интересующимся сущностью «Проекта Алекс», что речь идет об экспериментальном обучении птиц языку («avian learning experiment»). Подобный ответ был не так провокационен. Я не называла свою работу языковым экспериментом с птицами («avian language experiment»). При обсуждении своего проекта в научных кругах я была еще более осторожна. Я описывала издаваемые Алексом звуки (vocal productions) как присвоение «названий» (labels), не употребляя термина «слово». Черновой вариант статьи, написанный уже после моих попыток опубликовать свою работу в журналах Science и Nature, предположительно назывался «Функциональные вокализации африканского серого попугая Алекса» («Functional vocalizations by an African Grey Parrot»). Такое название казалось мне разумным. «Слово» можно назвать «label», a «label» – «словом». И то и другое может быть опасно.

Я отправила черновой вариант моей достаточно объемной статьи в немецкий журнал Zeitschrift für Tierpsychologie в январе 1980 года. Коллега напомнил мне, что Zeitschrift für Tierpsychologie – именно тот журнал, в котором Тодт издал свою работу о методе модель / соперник – том методе, который я использовала при тренировке Алекса.

Любопытно, что месяцем ранее, в конце ноября 1979 года, журнал Science издал достаточно обширную статью Герберта Террейса (Herbert Terrace) в соавторстве с коллегами. Статья называлась «Способна ли обезьяна к созданию предложения?» («Сап an Ape Create a Sentence?)». Ей предстояло стать классикой в спорах об обучении обезьян человеческому языку. Как обычно бывает, никто не становится столь ревностным в защите своей точки зрения, как вновь обращенный. Именно это и произошло с Гербертом Террейсом. Ведущий психолог Колумбийского университета в Нью-Йорке, до этого момента он ревностно отстаивал способность человекообразных обезьян к усвоению человеческого языка. Его выводы основывались на работе с шимпанзе по кличке Ним Чимпски (Nim Chimpsky) (игра слов – от Ноам Хомский, имя выдающегося лингвиста). Безусловно, к аргументам Террейса стоило отнестись серьезно. Его статья в журнале Science стала в своем роде покаянной, и его ответ на вопрос, который послужил заголовком статьи, он дал, и это было категорическое «нет»! Террейс скрупулезно проанализировал язык жестов, который использовала его обезьяна по кличке Ним. Он ожидал найти доказательства наличия грамматики в спонтанных, как считалось, «высказываниях» Нима. На основе проведенного анализа Террейс, напротив, стал утверждать, что жестовые «высказывания» Нима есть результат неумышленных подсказок со стороны его помощников.

Статья Террейса в журнале Science нанесла большой удар по исследованиям поведения обезьян, обучаемых языку человека. Она послужила первым ударом из двух, нанесенных этому предмету исследований за последующие полгода. Второй удар по этим исследованиям стал куда более разрушительным – по своему масштабу и тому резкому тону, который был использован, чтобы дискредитировать саму область исследований. Им стала конференция, организованная в мае 1980 года лингвистом Томасом Себеоком (Thomas Sebeok) и психологом Робертом Розенталем (Robert Rosenthal) под эгидой Нью-Йоркской академии наук. Конференция называлась «Феномен Умного Ганса: коммуникация человека с лошадьми, китами и обезьянами» («The Clever Hans Phenomenon: Communication with

Horses, Whales, Apes and People»). На этой конференции широкое научное сообщество, организованное и сплоченное, поставило своей целью выступить против группы ученых, занимающихся изучением коммуникации между человеком и животным. Этот выпад был частью предвзятого научного мнения, идеи «мы (люди. – Прим. пер.) можем (говорить. – Прим. пер.), а они (животные. – Прим. пер.) – нет».

Я с удовольствием приняла приглашение посетить конференцию, частично потому, что надеялась впервые встретиться и познакомиться с некоторыми ведущими учеными. Кроме того, меня представили некоторым молодым ученым, занимавшимся этой областью исследований, таким как Диана Райс (Diana Reiss), эксперт по коммуникации дельфинов. Диана и я вскоре стали подругами, и наша дружба продолжается многие годы. Мы осознавали, что приближается атака на нашу область исследований. Однако никто из нас не был готов к той саркастической атмосфере, которая царила в элегантных помещениях нью-йоркского отеля «Рузвельт».

Умный Ганс – немецкий конь, участвовавший в представлениях в 1900-х годах. Его хозяин Вильгельм фон Остен (Wilhelm von Osten) задавал коню вопросы, поступавшие из зала. Часть вопросов была связана с устным счетом. Например, назвать цифры от одного до двенадцати. Умный Ганс отбивал ответ копытом, останавливаясь, когда доходил до правильного номера. Он стал сенсацией. Лошадь умела складывать и вычитать! Лошадь понимала вопросы, заданные на немецком языке!

Как она это делает? Ответ крылся в том, что когда Ганс приближался к правильному ответу – числу ударов копытом, у его хозяина возникало непроизвольное (буквально на дюйм) движение головы. Примечателен тот факт, что сам Остин совершенно не осознавал этого движения – а это было подсознательным указанием на правильный ответ. Сам того не понимая, Остин подсказывал правильный ответ Умному Гансу, «ум» которого был не более чем высокоразвитым зрительным восприятием.

Было легко понять суть точки зрения Себеока и Розенталя в области коммуникации человека и животного, учитывая выбранное ими название конференции и то, что они хотели сказать этим названием. Кроме того, необходимо было учитывать, что среди приглашенных экспертов были дрессировщики животных в цирке. Накануне конференции Себеок и его жена Донна Жан Умикер-Себеок (Jean Umiker-Sebeok) распространили рукопись, говорящую, что исследователи обучаемых языку обезьян «втянулись в примитивные представления, подобные цирковым». Позже репортер журнала Science Николас Уэйд (Nicholas Wade) написал: «Удивительно, что кое-кто из исследователей обучаемых языку обезьян решил отправиться прямиком ко льву в пасть». На самом деле, многие исследователи не стали этого делать. Лишь Дуэйн Рамбо и Сью Сэвидж выступили на конференции.

Мы с Дианой, фигурально выражаясь (если не в буквальном смысле), сидели с открытыми ртами, наблюдая интеллектуальную схватку этих научных зубров. «Воинствующая критика», – вот как Сью Сэвидж описывала атаку Себеока, «полную ошибок, как технических, так и логических». Их комментарии «чудовищно демонстрируют их некомпетентность», – добавила Сью. Себеок резюмировал свою научную позицию в интервью прессе, которое он дал после конференции. «Этот сомнительный эксперимент, проведенный с обучением обезьян человеческому языку, можно разделить на несколько составляющих: первая – совершеннейший обман, вторая – самообман, третья – примкнувшие к Герберту Террейсу», – прокомментировал он.

Вот это да! Я знала о том, что в науке всегда существуют споры. Но этот?! В отчете для своего департамента Диана Райс написала: «Единственный вывод – это задаться вопросом, могут ли сами ученые общаться друг с другом, не говоря уж о том, чтобы вести коммуникацию с животными». Оглядываясь назад, я поняла, почему редакторы журналов Science и Nature не хотели ничего делать с моей рукописью. Они знали, на меня надвигается жесткая критика со стороны академических кругов. Слава Богу, что я получила грант на свои исследования до случившегося, – подумала я. Слава Богу, моя новая статья уже в руках редакторов, которые понимают ценность пытливого исследования мышления животных и способны оценить используемые мной методы.

Вернувшись в Университет Пердью после этой конференции, я была всё еще потрясена. Я зашла в лабораторию и услышала такое уже привычное приветствие Алекса «Come here» (‘иди сюда’). Он сказал это, как только я поравнялась с занавеской, отделявшей зону, в которой он сидел. Я открыла занавеску, а он был там и ждал меня. К своему приветствию он добавил слова, которые уже начал употреблять время от времени, – «I love you» (‘я люблю тебя’). Он научился этому выражению от студентов, которые с ним занимались. Я подошла к его клетке, он сидел наверху и демонстрировал радость по поводу моего возвращения. Он слегка расправил крылья, поднял лапу, чтобы пересесть на мою руку. «Спасибо, Алекс», – сказала я, когда он сел на руку. «Во что мы ввязались, дружище?» – сказала я. Он не выглядел встревоженным. Алекс с удовольствием чистил перышки.