Алекс и я: читать начало книги онлайн

Метод тренировки Алекса, который я планировала использовать, отличался от принятых в то время подходов. Согласно господствующему направлению в психологии, известному как бихевиоризм, животных считали автоматами, не обладающими большими способностями или вовсе лишенными способности к познавательной деятельности или мышлению. В биологии дела обстояли немного лучше: в этой науке наиболее популярны были теории, утверждавшие, что многое в поведении животных запрограммировано на генетическом уровне.

Условия, в которых бихевиористы проводили эксперименты с животными, были строго регламентированы. Животных – участников экспериментов ограничивали в пище, но так, чтобы их вес составлял не менее 80 % нормального. Тем самым у них создавалось чувство голода. Это делалось для того, чтобы получить от животного «правильный» ответ за даваемую ему пищу. Животных также помещали в камеру, чтобы давать четко контролируемые «стимулы» и внимательно отслеживать ответы на них. Эта техника называлась оперантное (или инструментальное) обучение (operant conditioning). С моей точки зрения, этот подход был неприемлемым, чтобы не сказать больше. Он был совершенно противен моему внутреннему чувству, общему ощущению и пониманию природы.

Во-первых, совершенно понятно, что коммуникация – социальный процесс, овладеть коммуникацией можно только в ходе социального взаимодействия. Ведь это очевидно, не правда ли? Мне казалось совершенно ясным, что если использовать описанный выше метод – поместить животное в камеру, то трудно ждать от него, что оно будет участвовать в общении и преуспеет в этом. Некоторые исследователи уже использовали тот метод при работе с птицами, подражающими речи, и потерпели очевидную неудачу. Они считали причиной своей неудачи недостаточно высокий уровень организации мозга птиц. Я же считала, что дело в исходной гипотезе ученых и недостаточной разработанности их подхода.

На самом деле исследователи, занимавшиеся на рубеже 1960—1970-х годов проблемами коммуникации человека и животного на примере шимпанзе, не использовали методик бихевиоризма. В большинстве случаев они применяли более адекватные техники обучения и проведения тестов. Тем не менее я всё еще ощущала, что мне чего-то не хватает. Я не могла применить к попугаю совершенно тот же подход, который применяли мои предшественники, которые обращались с детенышами шимпанзе, как с собственными детьми, находясь с ними, по существу, круглосуточно (24/7) и всё же сохраняя определенную объективность. Пока я размышляла над этой головоломкой, мне попалось исследование немецкого этолога Дитмара Тодта, изданное в одиозном, с моей точки зрения, журнале. В своем исследовании он описывал так называемый метод модель / соперник, метод работы, который я начала использовать в ходе тренировки Алекса.

Согласно этому подходу, обучение животного производится не одним, а двумя тренерами. Основной тренер, тренер А, просит второго – тренера В, назвать объект, показанный животному. Если В ответит правильно, то тренер А поощрит его, а за неправильный ответ В будут ругать. Таким образом, тренер В является «моделью» для животного и его «соперником» за внимание тренера А. Время от времени тренер А просит животное назвать объект, и животное будет награждено за правильный ответ, а за неправильный ответ его будут ругать. Тодт отмечал, что благодаря использованию этого метода попугаи жако очень быстро обучались речи.

Как только я познакомилась с проведенной Тодтом работой, я поняла, что он прав и его подход обещает быть перспективным. Но я отдавала себе отчет, что нельзя быть полностью уверенной в том, что птицы понимают те звуки (те «слова»), которые они произносят. А для меня основным в моем подходе было именно понимание. Если, например, Алекс мог произнести последовательность названий (неважно, как четко он их произносил), это могло мало чем отличаться от простого подражания, если он не понимал, что это обозначения определенных предметов или действий. Я решила модифицировать подход Тодта. При моем подходе тренер А и тренер В имели взаимозаменяемые роли. Это делалось для того, чтобы птица понимала, что в принципе возможны различные варианты поведения. Помимо этого, в качестве награды за правильный ответ птице давали сам предмет (относительно которого задавались вопросы. – Прим. пер.). Если Алекс правильно называл бумагу, я или мой напарник давали ему кусочек бумаги. Так же мы поступали с предметом «кеу» (‘ключ’) или «wood» (‘дерево’) и с любым предметом. При использовании такого подхода в мозгу возникает тесная взаимосвязь между предметом и его названием.

Я хочу попросить читателя быть терпеливым к этой части моей книги, описывающей метод обучения, который я использовала. Ведь в ней я прибегаю к терминам, которые вы, скорее всего, не встретите в типичных рассказах владельцев попугаев, занимающихся со своими питомцами обучением языку. Метод, который я собиралась использовать, конечно же не был похож на подобные ежедневные тренировки. Основной моей задачей было показать, что у попугая происходят процессы, которые, как считалось ранее, доступны лишь людям или высшим обезьянам. Чтобы попугай достиг этого, были необходимы особые условия и, что также важно, люди, находящиеся рядом, которые верят в то, что возможно добиться успеха при решении предлагаемых задач.

Моя система обучения имела три составляющие. Первая составляющая – соотнесение (reference) слова («названия») с тем, что оно «означает». Например, слово «paper» соотносится с физическим объектом (бумага). Вторая составляющая – функциональность – то, в какой ситуации используется слово. Причина, по которой птице необходимо выучить какой-то странный набор звуков, состоит в том, что за это можно получить определенную, желаемую награду. Третья составляющая – социальное взаимодействие, постоянный контакт между тренером и учеником. Чем крепче эти взаимоотношения, тем эффективнее процесс обучения, ровно так же, как и с детьми. Я всегда просила тренеров проявлять больше энтузиазма в обращении с Алексом. Также я просила их делать акцент на тех словах, над которыми они в данный момент работали, по аналогии с тем, как взрослые общаются с маленькими детьми. Моя идея заключалась в том, что, если все эти условия соблюдаются, мы можем получить исключительные возможности и потенциал для исследования мозга птицы, несравнимые с опытом других исследователей.

По крайней мере, именно эту гипотезу я изложила в своей заявке на грант. Очевидным образом, конкурсная комиссия не была впечатлена моей идеей. 19 августа, всего лишь через две недели с момента «боже мой, у него получается», я получила письмо от комиссии, которая задала вопрос, что я курила перед тем, как отправить заявку на грант. Этим они хотели сказать: моя мысль о способности птиц к усвоению языка, а также о наличии у них когнитивных способностей, да ещё и попытка доказать это в своем исследовании казались безумными. Далее они утверждали, что я еще более безрассудна, потому что я отвергаю принятый подход и предпочитаю методу оперантного обучения метод социальной коммуникации, вызывающий большое недоверие в среде ученых.

Такая реакция не должна была меня удивить. С точки зрения сегодняшнего дня я была тогда, пожалуй, достаточно наивна, ожидая, что грант будет выделен человеку без опыта работы и квалификации в психологии или в какой-то из биологических наук. К тому же при выполнении этого проекта предполагалось использовать исследовательский подход, находящийся на периферии известных и принятых в науке подходов. Тем не менее имеющаяся ситуация вселяла надежду – я верила в свой метод и была убеждена, что моя идея сработает. Именно поэтому я была удивлена и очень огорчена. Огорчена настолько, что Алекс сделал вывод из моего поведения: он считал, что я рассердилась на него. Он весь сжимался, когда видел меня. «Алекс, дело не в тебе, – говорила я бедному питомцу. – Это те чертовы идиоты, которые не могут расстаться со своим привычным образом мыслей. Я считаю, нам стоит быть более настойчивыми, дружище».

Меня ничто не могло остановить. Алекс и я продвигались в нашей совместной работе, нас поддерживали Марион и несколько студентов-энтузиастов. Мы показывали Алексу новые объекты и учили его новым словам. Очень скоро он стал опытным, хотя иногда и непокорным, учеником. К лету 1978 года, через год после того, как мы начали совместную работу, Алекс уже достиг 80 %-ной точности в употреблении названий для семи предметов, он также начинал учить названия цветов – зеленый (green), красный (мы называли его rose (‘розовый’), чтобы упростить его произнесение для Алекса). Он достаточно хорошо работал в ситуации довольно жестких тестов, которые мы ему задавали. Всё это в совокупности привело меня к мысли, что я могу подать заявку на небольшой грант повторно – снова в Национальный институт психического здоровья. В своей заявке на грант я просила о 5 тыс. долларов США.

В этот раз мне повезло. В бумаге, которую я получила в сентябре, комиссия называла мое предложение «многообещающим». Они отмечали, что «Алекс – попугай, содержащийся в неволе, с которым, пожалуй, обращаются лучше всех». Самым приятным был вывод комиссии – «рекомендовано единогласно». Конечно же, я была в восторге и танцевала от радости и облегчения. Но была также и сложность: несмотря на то что теоретически грант

был одобрен, получить средства практически было сложно – было недостаточно условий, чтобы я могла получить деньги. Я оказалась в той же ситуации, что и раньше – нет средств на исследования, нет ставки исследователя. Но, по крайней мере, у меня был Алекс и всё увеличивающийся список его достижений, на которые обращали внимание лишь немногие ученые.

Мы продолжали нашу работу, шли вперед и занялись изучением другого цвета – голубого. Я также познакомила Алекса с понятием «форма», которое было связано с числом. Квадратному плоскому бруску дерева мы присвоили название «four-corner wood» (‘четырехугольная деревяшка’), а треугольнику – «three-corner wood» (‘треугольная деревяшка’). Я договорилась с работниками деревообрабатывающего цеха: они снабжали меня четырехугольными и треугольными кусками дерева, а я пекла для них печенье. У меня не было гранта, чтобы оплатить эти услуги, и мне приходилось применять фантазию. В конечном итоге ребята из цеха начали делать деревяшки соответствующих форм из отходов клена, потому что Алекс полностью уничтожал деревянные формы из сосны – буквально за несколько секунд. Это был вызов – разгрызть на кусочки брусок из клена. Алексу нравились сложные задачи.

Постепенно Алекс научился говорить «нет», он понимал, что значит это слово. На протяжении первых нескольких лет нашей совместной работы Алекс научился показывать свое неудовольствие или любой отказ от работы несколькими способами. Когда он не хотел идти на руку, он издавал громкий пронзительный звук, который наилучшим образом можно передать как «гаааааак». Иногда он не только неприятно и пронзительно кричал, но и пытался укусить. Он делал это на всякий случай – вдруг его сообщение было недостаточно ясным. В тех случаях, когда Алекс не хотел отвечать тренеру на вопрос о предмете, он просто игнорировал тренера: мог повернуться спиной или начать чистить перья. Он показывал, что больше не будет пить воду или работать с предметом, которому присвоено название, – он бросал его на пол. Если вы дадите ему банан, а он просил о винограде, то дело могло кончиться тем, что этот банан оказывался у вас на голове. У Алекса был жесткий характер.

Алекс очень часто слышал слово «нет» от меня или других тренеров, когда он неправильно идентифицировал объект или плохо работал. К середине 1978 года я заметила, что Алекс периодически произносил звук «н» в тех ситуациях, когда слово «нет» было бы более подходящим. «О’кей, Алекс, – сказала я. – Почему бы нам не начать тренировать тебя, чтобы ты произносил это слово правильно». Спустя несколько сессий Алекс стал использовать «по» вместо «н» в ситуациях стресса, когда он не хотел, чтобы его брали на руки. Очень скоро он научился использовать слово «по» (‘нет’), чтобы обозначить «No, I don’t want to» (‘Нет, я не хочу это делать’). Приведу пример, иллюстрирующий, как хорошо Алекс чувствовал, как и когда использовать слово «нет» (‘по’). Кэндис Мортон (Kandis Morton), второй тренер Алекса, работала с ним в 1979 году:

К: Алекс, что это? (Держит четырехугольный кусок дерева.)

А: Нет!

К: Да, что это?

А: Четырехугольная деревяшка. (Произносит нечетко.)

К: Четырехугольная, произнеси это лучше.

А: Нет!

К: Да!

А: Три… бумага

К: Алекс, «четыре», скажи «четыре».

А: Нет!

К: Ну давай!

А: Нет!

Было ясно, что в тот день Алекс находился в особенно упрямом настроении и использовал «no», чтобы показать свое нежелание участвовать в сессии с тренером. (С возрастом он становился все более изобретательным в этом умении.) Это было забавным, но не для тренера, который должен был выполнить определенную часть работы. Использование Алексом отрицания демонстрировало, что его «языковые» способности находятся на достаточно высокой стадии развития.

Через несколько месяцев после этой сессии (которую проводила Кэндис), я занималась с Алексом, и наши опыты побудили меня сделать такую запись в журнале: «Алекс определенно понимает значение слова “no” (‘нет’)!» К этому моменту Алекс увлекся жеванием пробок. В тот августовский день он явно хотел, чтобы ему давали пожевать только лучшие пробки. Я дала ему новую пробку. Он с удовольствием разжевал ее за несколько минут. Когда от пробки осталась треть, он бросил ее. «Cork» (‘пробка’), – сказал он.