Хищные птицы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В клинике португальца Долли пробыла всего два дня, на третий мать перевезла ее в отель. «Глядя на вас, ни о чем нельзя догадаться», — сказал ей на прощание знаменитый врач.

Когда они очутились в номере, мать первым делом подвела Долли к огромному зеркалу в ванной комнате.

— Посмотри, твоей красоты ничуть не убавилось.

Горько усмехнувшись, Долли кивнула в знак согласия.

— Мама, ты просто не видишь на моем лице того, что творится у меня в душе.

— Все это забудется, и ты снова станешь чувствовать себя, как прежде. — Донья Хулия пыталась говорить как можно более веселым и беззаботным тоном.

— Время — лучший лекарь, — не удержалась она, чтобы еще раз не повторить банальность, которая в подобных ситуациях и так очевидна.

Но на сей раз донья Хулия оказалась права: не прошло и недели, как переливистый смех Долли зазвучал на различных приемах в высшем свете Гонконга.

Глава шестнадцатая

Так называемое «освобождение» скорее всего можно было сравнить с большим сельским праздником. Кругом гремели оркестры, вспыхивали фейерверки — веселье царило в каждом доме, и в бедном и в богатом. Но всех тревожила мысль: что будет потом? Опять питаться отбросами, затягивать потуже пояса? Снова долги, смертельная усталость, уйма мелочных забот?

На Филиппинах у каждого города, у каждой деревни и даже храма есть свой бог-покровитель, которого свято чтут местные жители. Поэтому ежегодно в стране справляют свыше четырехсот праздников, больше, чем дней в году. Можно подумать, что с тех пор, как филиппинцы приняли христианство, их жизнь превратилась в сплошной праздник, а теперь к нескончаемой череде праздников добавился еще один — «освобождение». Бары и кафе заполнились американцами, торжествовавшими победу над японцами.

На первый взгляд вроде бы установились мир и спокойствие, стих гром войны. Но уже через несколько дней началась суровая и жестокая битва за хлеб насущный, за жизнь на земле. И боролись теперь сильные со слабыми, истинные партизаны с самозванцами, кровопийцы-эксплуататоры с трудовым людом, помещики с арендаторами, лавочники с покупателями. В городе остро ощущалась нехватка жилья, неимоверно подскочили цены на товары первой необходимости. Все желали одного — «чтобы все было как до войны». События военного времени постепенно отходили на второй план. Уже почти никого не интересовало, кто остался верным отечеству, а кто перешел на сторону врага. Общая картина военного времени быстро стиралась в памяти, хотя писалась она отнюдь не красками, а человеческой кровью. Возрождались прежние понятия о законности и правопорядке.

Земля, которую владельцы забросили во время войны, вновь начала обретать своих «хозяев». А тех, кто ее обрабатывал, кто не дал заполонить ее лесам и болотам, безжалостно гнали прочь. Помещики создавали особые вооруженные гвардии, куда вербовали, как правило, бывших японских прислужников, и те за щедрую мзду должны были разыскать и вернуть своим хозяевам брошенное в первые дни войны имущество. Между помещиками и крестьянами постоянно возникали раздоры, доходившие до открытых столкновений. А так как большинство крестьян в годы войны либо партизанили, либо активно поддерживали партизан, то, естественно, незаконная деятельность бывших японских наймитов вызывала их резкий протест. Око за око, зуб за зуб.

Правительство было в центре всех событий, все обо всем знало. Но в нем опять оказались те же самые люди, которые находились у власти до войны. Неимущие пожинали плоды своей слабости. Прыткие коллаборационисты, вроде Монтеро, с помощью друзей и денег умело пролезали всюду. Они-то и поддерживали мнимых партизан, натравливая их на настоящих героев, сражавшихся за родину. Ни о какой справедливости в послевоенной жизни не приходилось и говорить. Было ясно, что победа не принесла равенства, о котором мечтали участники Сопротивления, и снова выиграли те, кто заботился только о собственной наживе.

В первый послевоенный год рабочие и служащие получали ту же зарплату, что и до войны, хотя всем было очевидно, что стоимость жизни выросла по меньшей мере в четыре раза. Цены постоянно ползли вверх, продуктов не хватало. И в этом оказались повинны не столько послевоенная разруха, сколько спекулянты-перекупщики, наживавшие сказочные богатства буквально за несколько дней.

Однако уроки войны не прошли для трудящихся даром. Они научились думать, для защиты своих прав рабочие объединялись в профсоюзы, в деревнях возникали первые крестьянские союзы. Народ твердо усвоил, что оружие не стоит далеко прятать, его надо держать наготове. День ото дня в нем крепла решимость добиваться своих прав и той доли, которая причиталась за участие в общей борьбе, народ на практике убеждался в том, что порознь ничего не добьешься, что его сила в единстве. Он вдруг прозрел и увидел истинное лицо политических деятелей. Да, они отнюдь не святые, а скорее напоминают — стаю хищных птиц, которые кружатся над своей жертвой и, выбрав удобный момент, обрушиваются на нее. Не брезгают они и падалью. И движет ими одна-единственная цель — обогащение.

Манилу наводнила армия безработных, многие из которых нуждались в неотложной медицинской помощи, но оказались предоставленными самим себе и умирали от болезней и истощения прямо на улицах либо в жалких трущобах на окраине города. Но самое страшное зрелище являли собой дети, лишившиеся родителей в годы войны, дети бесчисленных жертв Форта Сантьяго и Батаана. Для всего этого огромного бесприютного племени не нашлось ни еды, ни одежды, о школах и говорить не приходится. В школу можно было попасть только по протекции какого-нибудь политического заправилы. На участках, отведенных под постройку школ и больниц, словно грибы после дождя, появлялись новомодные бензозаправочные станции. Для истощенных детей недоставало молока, зато автомобиль можно было заправить бензином в любое время. Богачи получали в фешенебельных районах города огромные участки. На одном таком участке могло бы разместиться сто лачуг с многочисленными обитателями, а строили на них великолепные виллы из стали, мрамора и стекла. Каждая такая вилла была надежно укрыта от посторонних глаз высоким забором и утопала в пышной зелени сада. Рядом с виллой, как правило, находился гараж с полдюжиной машин новейших марок и бассейн, который по своему великолепию мог бы поспорить с бассейнами аристократов в Древнем Риме.

В этих виллах прожигали жизнь филиппинские нувориши. Завтраки, обеды, ужины, ленчи, суарэ и банкеты, просто дружеские попойки — одно торжество сменяло другое, а поводов для веселья было более чем достаточно: то свадьба, то крестины, день рождения, именины, удачная сделка. Впрочем, веселились и без всякого повода, просто со скуки или чтобы продемонстрировать свое богатство. Так жила элита филиппинского общества. Казалось бы, не существует никакой связи между обитателями роскошных вилл и лачуг — так велика была разница в образе жизни и мышления. Но это только казалось. На самом же деле связь оставалась прочной и весьма ощутимой: богатые жили за счет бедных, карабкались вверх буквально по их головам. Алчность богатых не знала предела.

Итак, положение трудящихся после войны не переменилось к лучшему, их грабили так же, как грабили много веков подряд. Страна по-прежнему была разобщена на богатых и бедных. Первые считали такое положение вещей незыблемым и в условиях послевоенного мира боролись за восстановление статус-кво. Для вторых же восстановление статус-кво означало продолжение прерванной войной борьбы за перемены, которых с надеждой ожидало большинство филиппинского народа.

И вот наступил наконец День независимости, которую Филиппины получили в действительности тринадцатого августа тысяча девятьсот сорок пятого года, а не четвертого июля тысяча девятьсот сорок шестого, как обещали американцы еще перед войной. Это событие никого не оставило равнодушным. «Независимость — единственный путь к решению всех наших проблем» — таков был лозунг дня. Чтобы научиться плавать, нужно отрешиться от посторонней помощи и остаться один на один с волнами. Но политиканам типа Монтеро независимость внушала страх. Они считали, что страна может благоденствовать только под крылышком у Америки. Ведь если бы не Америка, то филиппинцы никогда не выбрались бы из-под железной пяты Японской империи. А кто в безбрежных просторах Тихого океана защитит нас от двух таких чудовищ, как Советский Союз и Красный Китай? — вопрошали они. Да и как вообще можно самим справиться с разрухой, когда пришли в негодность все дороги, когда разрушены фабрики и заводы, вытоптаны пастбища и поля? Остается надеяться только на помощь США. Ответ на все эти вопросы они находили сами, он был прост: пусть американцы хозяйничают у нас в стране еще сто лет, тогда мы сможем полностью восстановить наши города и деревни, привести в порядок дороги, мосты и порты. Без американских денег, материалов и специалистов филиппинцам не обойтись. К тому, же, — рассуждали они, — нам необходимо не только современное промышленное оборудование, но и современное вооружение, чтобы в будущей войне мы смогли оказать достойное сопротивление врагу.

«Если сейчас провести плебисцит, то население проголосует против независимости, — заявил, дон Сегундо Монтеро своим единомышленникам на одном из банкетов. — Если, конечно, наш народ в здравом уме». — «Да, да, — подхватили они, — стране нужна не независимость, а продовольствие. В такой обстановке свобода будет означать только свободу умирать с голоду».

Эти люди страшились перемен, которые, несомненно, должны были прийти вместе с независимостью. Они отнюдь не жаждали независимости, они были вполне счастливы и довольны своей жизнью и не хотели поступиться даже маленькой толикой своих богатств и благополучия. Для них стремление к независимости было равносильно абсурдному стремлению выплеснуть из котла на помойку наваристую ароматную похлебку. Поэтому в первое послевоенное время немногим удалось вкусить от плодов победы. Положение казалось таким смутным, таким непрочным.

Невольно возникали сомнения: а оправданы ли все эти бесчисленные жертвы, нужно ли было проливать кровь и тратить на борьбу лучшие годы жизни? Но никто не мог ответить на этот вопрос. А между тем трудности и неурядицы порождали новые сомнения. Кто победил в этой войне? Филиппинцы, отказавшиеся сдаться на милость победителей и боровшиеся против японцев с беспримерным героизмом?

Глава семнадцатая

Спустившись с гор Сьерра-Мадре, Мандо не сразу отправился в Манилу. Он решил сначала повидаться с партизанским командиром Магатом в Калаяане. Со времени их последней встречи прошло уже несколько месяцев, поэтому после краткого объятия они забросали друг друга вопросами. Магат озабоченно разглядывал большой и глубокий шрам на левой щеке Мандо, так сильно изменивший его облик. Но зато голос, глаза, радушие — все оставалось прежним. И они еще раз крепко обнялись.

— Что с тобой приключилось, брат?

Мандо вкратце рассказал ему обо всем, что с ним произошло с того момента, как они расстались. Не упомянул лишь о сокровищах Симоуна да о том, как погибли Карьо и Мартин. Он сочинил историю о столкновении с японцами неподалеку от Калаяана: Карьо и Мартин погибли, а ему повезло — и на сей раз он уцелел. Отделался лишь вот этой раной на щеке. К счастью, потом его приютил один старик, и там, в хижине у подножия гор Сьерра-Мадре, он провел много-много дней.

Рассказал Мандо и о том, как забрел однажды в маленькую деревушку на берегу океана, где несколько манильцев укрылись от преследования японцев. Среди них оказался доктор Сабио, настоящий ученый, преподававший прежде у них в колледже. Там-то Мандо и застала весть о капитуляции японцев в районе Манилы.

Мандо осторожно поинтересовался планами Магата на будущее, и тот дал ему понять, что тоже собирается в Манилу.

— Здесь я свою задачу выполнил, — с некоторой грустью сказал Магат. Он не знал, что его ждет в Маниле. Несомненно было только одно — прежде всего надо искать работу.