Возраст согласия: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Иду в ванную, включаю холодную воду и с силой режу по вене на левой руке. Раз. Еще раз.

«О маленькая девочка со взглядом волчицы, я тоже когда-то был самоубийцей» – слушать песню гораздо приятнее, чем делать по-настоящему. Тушь смывается слезами, ржавчина смывается кровью, но боль душевная, такая сука, не смывается ничем.

Красные струйки выползают из разреза. Подставляю запястье под струю холодной воды. Так и не добралась до главной вены. Слишком больно.

Иду на кухню. Тетрадь все еще открыта. Макаю правый палец в разрез и размашисто пишу красно-коричневым.

Выхожу из квартиры и иду на общий балкон. Обэжэшник, карикатурный мужик с тремя волосинами в пять рядов, говорил на уроке, что самоубийцы никогда не прыгнут с крыши, если им показать, что будет с их телом после этого. Да ну? Я хочу проверить.

Однажды из окна школы я видела женщину, упавшую с десятого этажа. Тело накрыли простыней. Сквозь ее тонкие нити быстро расползлось большое красное пятно в области головы.

В какой-то глупой и неуверенной сосредоточенности я пытаюсь перелезть через балконное ограждение и понимаю, что не могу. Нога застывает на полпути, словно не понимая, что от нее требуется. Но я не сдаюсь и решаю разыграть спектакль до конца, хотя бы для самой себя: поднимаюсь на три этажа выше и смотрю вниз, загипнотизированная кругами люков, врезанных в асфальт. Они существенно уменьшились.

Наконец сдаюсь и спускаюсь на свой этаж, прислоняюсь спиной к прохладным фиолетовым квадратикам плитки и сползаю на корточки. Закрыв лицо руками, рыдаю долго и безутешно, как ребенок, который заблудился в темном лесу.

Внезапно я оказываюсь в полной темноте. Она постепенно оживает чернильными пятнами и вибрирует, проявляя зеленые оттенки, – это широкие листья пальм шуршат на ветру. Из-за листьев выглядывает уже знакомая мне пушистая голова. Наверное, я совсем одурела от алкоголя, мне кажется, что в больших тигриных глазах стоят слезы, но сам он улыбается.

Я слышу голос, даже не слышу, а как будто знаю слова. Они приходят из глубины сознания: «Вся эта боль пройдет. Скоро у тебя все наладится. Ты еще многое увидишь и узнаешь, познакомишься с удивительными людьми. Твоя жизнь будет радостной. Не спеши на другую сторону. Будь здесь и сейчас. Верь и жди».

Я обнимаю большую пушистую голову, его шерсть ласкает мне кожу. Омываю эту пушистую бархатистость слезами. Внезапно все исчезает. И снова остается только пульсирующая тьма.

Открываю глаза, встаю и иду домой.

Лицо опухло, с левой руки все еще капает кровь – она всегда плохо сворачивалась. Нахожу в буфете бинт и кое-как заматываю запястье. Завтра новый день.

Я буду жить.

Отвези меня к дяде, прошу я Юру. И липовый дядя везет к дяде настоящему. Смешно три раза. Похоже, я серьезно надеюсь, что пустынные леса и чистая вода приозерского края излечат меня. От чего? От себя? Но в городе я задыхаюсь. Все еще саднит мое запястье, надрезанное на семнадцатый день рождения.

И вот два часа подряд мы летим на «мерсе» под стальным небом. С двух сторон в поклоне стоят северные леса. Когда-то они были отняты у финнов в кроваво-стыдной борьбе и до сих пор хранят обросшие мхом останки фундаментов и стен. Я задумчиво курю и вспоминаю – в детстве путешествие на электричке к дяде казалось вечностью. Тогда под дождем, заливающим окна вагона, сосны-березы сливались в тоскливое месиво. Казалось, конца и края не будет этой темной зелени, взбитой холодной водой…

Удивительно, но я помню, где дядин дом, хотя была последний раз у него в девять лет. Тогда мама послала меня с бабушкой в ссылку – «оздоровляться». Накануне я почти всю ночь не спала, сжимаясь на перекрученной простыне и глядя в окно. Спасал только кассетный плеер, подаренный мамой, и кассета с тупой русской попсой. Помню, как долго мы топали от станции пешком – три километра казались бесконечными. Я обливалась потом, неся оранжевый брезентовый рюкзак. Тело гудело и просило пощады.

И вот сейчас мне семнадцать. Я приезжаю на серебряном «мерсе» с двумя пакетами жрачки и подержанным CD-плеером, который купила с рук на свои сбережения.

В поселке участки рассыпаны по земле, украденной у лесов, как крупа, но дядин дом стоит совсем на отшибе. Он специально выбрал такой участок: подальше от людей.

Этот вспыльчивый человек, любитель «Битлз», по молодости кидал в свою сестру утюги. Жена с ним развелась – ушла с маленьким сыном на руках, а потом и вовсе умерла от рака. После размена сорокаметровой коммунальной комнаты на Васильевском он поехал в самую безлюдную часть Ленобласти и построил двухэтажный деревянный дом.

Мама каждый раз вздыхала с облегчением: как хорошо, что теперь он далеко. Хотя и подозревала, что моя бабушка любит его больше, чем ее.

Однажды, сидя в теплом коконе бабушкиных одеял, под тиканье оранжевых часов с римскими цифрами, я разбирала старые фото и нашла пачку нежных посланий бабушке от малолетнего Денисика, сына моего дяди. Но когда я его встретила, это уже был здоровенный лоб под два метра с пшеничными волосами до плеч. Он показывал свои институтские тетрадки, и бесконечные робототехнические формулы казались мне диковинной клинописью.

Дядя постоянно ссорился с Денисиком, даже после отъезда «на край света». Именно так воспринимался Приозерск коренными жителями Петербурга в пятом поколении. Но ироничная судьба все равно подарила ему «гадких» соседей. У них были внуки – мальчик и девочка моего возраста. Мы пересматривались издалека через забор. Я изо всех сил делала вид, что они мне неинтересны, но счет был неравен. Их было двое, я – одна. Они играли, пока я томно лежала под горячим солнцем среди жужжащей травы и мечтала вырваться из этого удушающего места. С другой стороны участок был подперт густым лесом. Гуляя там, я подцепила клеща, а мама в это время сидела на участке без панамки и получила солнечный удар. Пока ее рвало, я пряталась в доме. В голове гудело, во рту было кисло.

Как-то дядя завел со мной беседу о вреде волос на голове: «Пойми, это трубки, которые сосут грязь из атмосферы». Лекция затянулась. Недавно съеденная картошка рвалась из моего желудка на волю, но я сидела, не шевелясь, и слушала, слушала, слушала.

Для фотографии, которую мы сделали перед отъездом, дядя расправил мои распущенные волосы по плечам. Я смотрю с этой фотографии затравленным взглядом узника, который уже почти не верит в потенциальную возможность свободы. Мне душно и плохо у дяди, я погибаю.

Но в семнадцать лет я настолько доведена до ручки, что мне кажется неплохой идеей отправиться в его логово добровольно.

«Это мамин друг», – вру я, не краснея, когда он видит Юру. Но, похоже, дяде на такие тонкости наплевать.

У него дома чисто и нет лишних вещей. Бревна, из которых собран дом, ничем не зашиты, и тепло пахнет древесиной. Между бревнами торчит желтая пакля, которую я всегда немного расковыриваю ногтем, перед тем как заснуть.

На втором этаже большая комната с печной трубой посередине и высохшей морской звездой на полу. Она лежит там с моего детства, задубевшая и пыльная. В углу полосатый матрас, набитый соломой.

Целыми днями я валяюсь на матрасе – читаю «Братьев Карамазовых» и жру. Дядя ночью спит на первом этаже у неработающей печки. Днем он пьет пиво и смеется со знакомым на скамейке у дома. Его лицо краснеет, а в глазах пляшут чертики. Смущенно отвожу глаза.