Ее плечи дрожали от волнения, и мое гребаное сердце переполнилось нежностью.
— Научи меня песне.
— К-какой?
Ее улыбка исчезла.
— Я... я не знаю, какие есть песни. — Обворожительная улыбка возникла снова. — Той, которую ты играл в баре, когда я впервые приехала. Я хочу научиться той.
Я попытался вспомнить, и секунду спустя, усмехнулся.
— Т-тебе н-нравится Том Уэйтс?
Радость на ее лице подсказала мне, что да — нравится.
Поцеловав ее в плечо, я сказал:
— Сучка м-моего с-сердца.
— Сначала сыграй ты. Покажи мне, как. — Я зажал пальцами нужные струны, чтобы начать, когда она вмешалась. — И, конечно, пой. Я хочу слышать твой голос.
Кивнув ей, я стал смотреть на нее, и заиграл вступление, напевая ей прямо на ухо:
«И я надеюсь, что я не влюбился в тебя, потому что влюбленность грустить заставляет меня…»
Заменив свои руки ее руками, я помог ей взять правильные аккорды. И как только она собралась заиграть, я сказал:
— И, к-конечно, с-спой. Я х-хочу услышать твой г-голос.
Ее черные брови насупились.
— Я не умею петь!
Искушение непреодолимо: я должен был засмеяться.
— Конечно, умеешь.
— Но…
Я сердито посмотрел на нее.
Качая головой, она улыбнулась.
— Хорошо!
— И-играй.
Я держал свои руки на руках Мэй, ее маленькие руки водили по струнам, вступление было высокопарным и порывистым, но я помог ей пройти этот путь до конца, и как только она дошла до текста, ее смущенные глаза заглянули в мои.
«И я надеюсь, что я не влюбилась в тебя, потому что влюбленность грустить заставляет меня…»
Святое дерьмо. Она была красива, вся она: внешне и внутренне, и даже ее мягкий, с хрипотцой голос. От него у меня перехватило дыхание, и мои руки слетели с рук Мэй, заставив ее остановиться и сделать то же самое.
— Это было так плохо? — спросила она.
С трудом сглотнув, я покачал головой.
— Д-детка. Это было с-совершенно.