И ещё шаг.
Инграм остановился в опасной близости по отношению ко мне.
Он смотрел на меня с такой нездоровой жадностью, что у меня ноги подкашивались. Наши взгляды встретились, и я почувствовала, как кровь начинала стучать в висках, а сердце болезненно сжималось, вспоминая всё плохое, пережитое. Казалось, что весь мир вокруг нас вот-вот рассыплется на маленькие кусочки, превратится в осколки и вонзится мне в кожу с такой болью, что всю оставшуюся жизнь я буду заливаться хриплым криком и мольбами о помощи.
А я буду плакать и кричать...
Инграм схватил меня за волосы, больно прижав к столу, и присосался губами к шее. В таких ситуациях я тут же дала бы коленкой в пах, но тут — застыла, испугалась, поддалась. Я не могла оттолкнуть парня — и не хотела — пока он оставлял на моей шее один засос за другим, медленно приближаясь к плечу. Его движения были рваными, непредсказуемыми — то схватит, то прижмёт, то остановиться в томительном ожидании. Инграм полностью мной контролировал — а я даже не пыталась спастись.
На то не было дано мне воли .
— Каждому сумасшедшему нужна отдушина, каждому лидеру — маленькая шавка у ног, преклоняющаяся перед хозяином во всём, — прохрипел Инграм, снимая с меня пиджак-мундир и кусая в плечо.
— Прошу, не надо... — простонала я в ответ, дрожа от переполняемого страха и желания одновременно.
— Ты в моей власти, птенчик, и подчиняешься тому огню, что съедает изнутри, — Инграм держал меня за запястья, впиваясь ногтями в кожу до крови, а сам то шептал мне в ухо, то оставлял следы зубов на моём предплечье. — Поверженная королева у трона короля... или богиня, как ты себя величаешь? А на самом деле, ты просто девочка, истлевшая в моём огне, решившая стать голосом совести и проигравшая в этой битве. Мне.
Мне хотелось закричать и заплакать — как тогда, когда меня впервые раздевал Алестер.
Но сейчас — хуже. В разы ужаснее.
Сейчас — насильно, не по любви, против воли, жестоко и безнаказанно.
Сейчас не я была как всегда главной, а Инграм Касс, ставший миром и его осколками всего за миг. Он продолжал вонзаться в меня, получая немое удовольствие от того, как искажалось моё лицо, как я превращалась из владычицы в ничтожество. И всё моё естестество выражало лишь мольбу. О пощаде или о смерти.
А всё остальное тело — любовь. Душа противоречила природе: хотелось окунуться с головой в этот тёмный омут, захлебнуться в нём, забыть о безопасности напрочь, но быть счастливой. Вот только это как наркотик — после кайфа придёт серая реальность и разобьёт все лживые надежды на нормальную любовь.
Теперь я поняла , что за игру вёл со мной Инграм.
Он загонял меня в клетку, я старалась выбраться, но лишь проглатывала свой же хвост. Где-то внутри заливалась слезами от боли и досады, пока снаружи подчинялась чужой воле и взъерошивала белые волосы.
Я пришла за ответами, но была вновь опрокинута во тьму... глубокую, вязкую, безжалостную. Та подчинила, впитав меня всю без остатка. И без остановки принуждая быть использованной, разбитой, презираемой.
Инграм в последний раз силой дёрнул меня за волосы, настолько близко прижавшись губами к уху, что я почувствовала их шереховатость.
— Для меня нет глаз милее твоих, полных ужаса.
И ушёл, бросив меня полураздетой и в крови.
_____________
¹ «Давид с головой Голиафа» Караваджо.
Дневник 1
— Ещё раз, сын мой. Господь обязательно тебя услышит.
Отчаяние забралось в глотку безжалостно и быстро. Я, ещё совсем маленький мальчик, был на грани истерики: дрожал, кусал до крови онемевшие губы, совершенно ничего не соображал от боли и слёз.
Господь услышит? Или Он оглох?
Пальцы тряслись настолько сильно, что я с трудом сжал тоненькую ткань брюк, которые абсолютно не спасали от холода каменных плит. Не помогало собраться с мыслями. Ничего не помогало. Они разбегались, как множество пауков, которых я не так давно выпустил на свободу перед всеми девочками-сиротами. Ну и визга было! Такие же крики раздавались в моей голове — не мольбы о помощи, о безутешный смех безумца. Ужасно болели разбитые коленки после того, как меня с силой затолкали в церквушку, чтобы «изгнать мелкого беса».
Мучил крыс.
Приставал к детям.
Подбивал на плохое.