– Выложу, дядь Жень. Когда будет ясность. Пока все вообще ушло с намеченного курса к хренам.
– Это с ней связано? – Генерал кивнул головой в сторону Яны, которая разносила мишень в виде мужского силуэта, опустошив уже несколько магазинов.
– Да, чего-то пережестили люди Захарова с ней, со всех сторон прессуют. А ведь всего лишь надо было думать головой, прежде чем замуж выходить. – Коля поймал удивленный и колючий взгляд Ивана Петровича.
– Опять в спасателя играешь? Не можешь ты пройти мимо бабы с проблемами. Ой, не можешь. Хорошо хоть, Вовка этого не видит, – снова вспомнил он Колиного покойного отца, – хотя… Она хоть развелась?
– В процессе.
– Ну… уже хорошо. Так мне чем помочь? Спрятать ее тут хочешь?
– Пока не надо. Я, честно, просто пострелять приехал. Но в какой-то момент, может, и обращусь к вам, потому что тут я и мои контакты можем оказаться бессильными. Плещемся на мелководье, а надо поглубже занырнуть. – Коля затушил окурок о подошву кроссовка, положил на ступеньку, чтобы не мусорить.
– Ну ты давай там, не сильно геройствуй. У нас за эту войну с Захаровым ряды поредели, – одернул он Колю за рукав.
– В смысле?
– Да кто-то просто рапорт на увольнение принес, а кто-то исчез без вести. Я на полном серьезе: ты головой думай, а не содержимым штанов. Девку жалко, но ты не Христос, чтобы собой жертвовать ради других. И про тебя потом апокрифы писать не будут.
– Да я как-то и не претендую. – Коля вдруг понял, почему в последние годы отец всячески отлынивал от поездок к Евгению Петровичу, сопровождая слегка едкими комментариями. – Кстати, во времена крестовых походов убили почти четыре миллиона мусульман, и это далеко не все павшие иноверцы…
Глава 19
В детстве Коля часто допытывался у набожных родителей одноклассника Ярика, как поженить ветхозаветные слова «око за око, зуб за зуб» и евангелическую цитату «если тебя ударили по одной щеке, подставь другую». Нет, конечно, по запросу ему выдавали сложносочиненные философские конструкции о том, что если ты отвечаешь злом на зло, то становишься таким же, как и твой обидчик. Об этом метафорично говорил Сын Божий. А Коля разводил руками и переспрашивал: «Но так же щек не хватит, их всего две», – не научившись прощупывать второе дно высказываний. Даже в младших классах побеждать несправедливость добром получалось так себе. «Быть выше этого», как советовали учителя, высокомерно смотреть на злопыхателей; уворачиваться от обстрела издевками и «пульками» – послюнявленными обрывками тетради, выплюнутыми в спину через шариковую ручку; представлять кирпичную стену или льющийся бурлящий водопад между ним и агрессорами – ничего не работало. Самым действенным оказалось признать тот факт, что на любую силу найдется еще одна сила, и стать ею. Перекатившись в старшие классы, Коля не мог пройти мимо детских междоусобиц, не потаскав какого-нибудь соплежуя за ухо, если видел неравное противостояние. Однажды даже привязал на пол-урока хамоватого зачинщика ремнем к батарее. Потом родителей вызывали к директору, а завуч даже отвесила звонкий подзатыльник. Но то был налог на справедливость, не более того. Самое странное, что в дальнейшей, уже взрослой, жизни его часто умоляли поступить по-христиански. В исковерканном понимании преступников простить и отпустить с религиозной точки зрения – правильно, и он преступал Закон Божий, отстаивая законы государства. Первое время подобный фарс его цеплял, нет, не крепко за жабры, но противно щекотал меж ребер: а вдруг не надо со всей строгостью, вдруг оступился и можно дать поблажку? Нет, нельзя. Ни одна поблажка не остается безнаказанной, в отличие от тварей, которые вспоминали щеки Христа, исключительно когда нужно было спасти жопу и скосить срок. У Коли в рукаве вместо джокера имелась «шутка» на эту тему: он наливал стакан воды и говорил, что когда там будет вино, то его щеки в полном распоряжении. А пока изолятор предварительного заключения к вашим услугам. Как легко люди переписывали заповеди в угоду своим интересам! Но еще легче про них забывали наживы ради.
Когда стало ясно, что служба в полиции – его персональная безысходность, мать откопала в шкатулках нательный крест. Дед с ним всю войну прошел, остался целехонький, его миновали и плен, и тлен, и даже шальные пули. Вроде как нельзя другому человеку крест передавать. Но это же фамильный оберег. Коля хранил его в бардачке еще со времен первой подержанной «Шкоды» и надевал исключительно перед входом в отчий дом. Потому что слишком много вопросов накопил к мирозданию и ни на один из них так и не получил вразумительного ответа.
Хотел ли он верить? Как и все люди – безмерно. Когда во время прощания с сослуживцем на тихом пустом кладбище оглушительно разрывались в воздухе холостые патроны и птицы шустро покидали насиженные ветки. Когда приезжал к отцу в больницу после инсульта и каждый раз надеялся, что тот сожмет его руку. Или хотя бы дрогнут веки. Когда горячее дыхание сердца оборачивалось прямой линией на кардиомониторе. В уборной он держал стопку журналов «Популярная механика», читал сказочные статьи о теории струн, с усмешкой проглатывал гипотезы о том, откуда на Земле взялись первые органические соединения, предвестники белковых молекул. Если быть честным, Коля часто высматривал понятие «частица Бога», что-то способное подружить науку и религию, но на поверку название «бозон Хиггса», которым нарек его Либерман, было переиначено редактором и изначально звучало как «чертова частица», которую никто не может поймать. И как тут верить? За что зацепиться?
Евгения Петровича в свое время спасло то, что доказать отсутствие Бога никому еще не удалось. Нет, обосновать присутствие тоже мало, кто-то смог, но все же были какие-то призрачные истории, что не давали надежде окончательно истлеть. Став на какое-то время приспешником великих махинаторов, он молил, чтобы индульгенции вновь запустили в оборот. Первое, что сделал, когда ушел с поста и протрезвел после «отвальной», – почесал в ближайшую часовенку искать попа, допытывался, как правильно готовиться к исповеди. Тот дал ему книгу архимандрита Иоанна «Опыт построения исповеди», велел три дня поститься. От исповеди Евгению Петровичу полегчало слабо, а вот после причастия он испытал невиданную ранее благодать, как будто прыгнул в купель после бани и душа выпорхнула из тела, а затем вернулась. Он брел домой блаженный, пару раз ему даже крикнули вдогонку: «Отец, ты где так надраться успел? Еще полудня нет», – но слова пролетали мимо, и он даже не удостоил осуждающих снисходительного взгляда – уж так хорошо на душе было. Иногда сам с собой он рассуждал на тему вечной жизни и смог убедить свою рациональную половину мозга в том, что, если на том берегу Стикса пустошь, он об этом не узнает, останется в темноте и неведении, обратится в ничто, а стало быть, и разочароваться не успеет. Вера стала его сознательным выбором. Ибо без веры он чувствовал от самого себя прелый запах гнили, от которого ни одна мочалка не избавит.
Евгений Петрович отпустил Колю обратно к Яне, а сам в светелке сел перекурить и достать на стол что-нибудь, если гости останутся. Скорее всего, уедут, но вдруг. Вытащил «закрутки» и, пока вылавливал осторожно столовой ложкой налитые помидоры без трещин на коже, думал о том, что перегнул палку в разговоре с Колей. Что в свои тридцать шесть он бы так же вписывался, бодался, подставлялся, клал голову на плаху, лишь бы раскрутить шестеренки в обратную сторону, сломать к чертям механизм травли людей, выкрутить злосчастную гайку из ржавой системы в надежде, что если не рухнет – так хоть молоть будет с меньшей прытью. Сказки о том, как крохотный чеховский человек, вооруженный лишь слабоумием и отвагой, побеждает черного властелина, всегда будоражили его червоточину. Что, может, зря прогнулся и что, не преклони он голову в смутные времена, стань примером для тех, кто ниже, не выстояли бы, но пошатнули бы величие и всевластие могучих кошельков. Зачем он встроился? Был лишним элементом в системе, но паразитировал же, питался. Дом отстроил. Сына выучил, что тот программистом в Торонто работает. Может, хоть это ему там зачтется? Если ступит в воды Стикса и лодка будет с парой весел, чтобы переправиться.
Он наскоро соорудил стол, достал из морозилки венские сосиски, чтобы зажарить на огне, положил прямо в пакете под струю теплой воды.
«Эх, переломят ему хребет», – твердил внутренний голос. Евгений Петрович смотрел на Колю через окно, и прошитая тонкой нитью надежды улыбка скользнула по его лицу. «Пусть в Бога не верит, но есть еще порох в пороховницах бороться за справедливость. Про таких бы апостолам написать новое Евангелие. Где дьявол – система, а Бог, как дао, – путь».
Закат в тот день выдался внезапный, рыжее солнце за хвостом пушистого облака походило на свернувшуюся в клубок лису. Ветер шуршал прошлогодними листьями куста жимолости – та ссохлась от старости, но рубить до весны Иван Петрович не решался. Мало ли, оживет.
Чувствуя некоторую неловкость за неуместные нравоучения, генерал шустро накрыл на стол и осторожной поступью двинулся в сторону молодняка.
– Коль, я разнесла ему левую половину головы! – Яна громко кричала, не слыша себя в наушниках, и бравировала своими успехами.
– Мне кажется, что это травма, несовместимая с жизнью, и можно уже отстать от этого несчастного, – попытался осторожно выдернуть из ее рук пистолет Коля, но Яна была непреклонна. Вошла во вкус. – Смотри, а то завтра бицепсы, трицепсы и мышцы, о которых даже патологоанатомы не слыхали, будут болеть. Даже сообщение напечатать не сможешь.
Яна сложила оружие.
– Поехали? – начал прибирать «поле боя» Коля.
– Сам-то не постреляешь? – послышался из-за его спины хрипловатый голос Евгения Петровича.
– Да можно. – Коля взял пистолет, который уже был заряжен, пока он обучал Яну, и всадил весь магазин в правый глаз мишени, который уцелел после Яниного обстрела. Его выстрелы пришлись практически в одну точку.
– Моя школа, – расправил плечи генерал. – Может, вы хоть в дом зайдете? «Мишленом» мой ресторан не отмечен, но накормить весьма недурно могу. – Евгений Петрович не хотел отпускать Колю в растрепанных чувствах, пусть и запертых глубоко внутри. Он вообще любил опутать липкой паутиной разговоров гостей, чтобы те засиделись до ночи, потом уболтать остаться ночевать, завтракать пышными оладьями и пить чай. А то живет себе бобылем, даже кашу овсяную перестал варить – для себя одного лень.
– Да не, мы поедем. Мне там еще с человеком пересечься надо. Дела, дела, в общем. А к вам я заеду еще. Привезти чего надо?
– Да чего мне… Ну, когда соберешься, маякни, мне для ремонта кое-что нужно, ломает в город ехать из-за одной хренотени.