ба эх ла ла их са
(Как она и предполагала, двойной альвеолярный сбил его с толку.)
Он попытался еще раз и, дойдя до половины, остановился и начал улыбаться этому слову. Он посмотрел на Беллис таким довольным взглядом, что она резко вскочила на ноги. Он произнес ее имя.
Беллис объяснила Шекелю основы пунктуации, и тут ей в голову пришла одна мысль. Она прошла с ним по коридорам и комнатам, мимо разделов, отданных точным и гуманитарным наукам, где ученые читали, притулившись поближе к лампам и маленьким окошкам, потом они вышли на улицу, под моросящий дождь, и по мостику перешли на «Губительную память» - галеон на границе библиотеки. Здесь находились детские книги.
На детской палубе было совсем немного читателей. Окружавшие их полки были выкрашены в яркие цвета. Беллис на ходу вела пальцем по корешкам; Шекель смотрел на них с нескрываемым любопытством. Они остановились на самой корме судна, стены которой были сплошь усеяны иллюминаторами, а пол резко уходил вниз.
- Смотри, - сказала Беллис- Видишь? - Она указала на медную табличку. - Paг. А. Моль. Рагамоль. Эти книги на нашем языке. Большинство - из Нью-Кробюзона.
Она сняла с полки две книги, раскрыла их. На долю мгновения - слишком короткую, чтобы мог заметить Шекель, - она замерла. С первой страницы на нее смотрели написанные от руки имена, только теперь это были детские каракули цветным карандашом.
Беллис быстро перелистала страницы. Первая книга была для самых маленьких, большая, тщательно раскрашенная от руки, с множеством картинок в примитивистском стиле, модном лет так шестьдесят назад. Это была история о яйце, которое поссорилось с человеком, сделанным из ложек. Одержав победу, яйцо стало мэром мира.
Вторая книга была для детей постарше - история Нью-Кробюзона. Беллис резко остановилась, увидев травленые картинки Ребер, Штыря и вокзала на Затерянной улице. Она быстро пролистала книгу, и на ее лице появилась удивленно-презрительная гримаса - история была сильно переврана. Из написанных на фальшиво-детском языке рассказов о Денежном круге, Неделе пыли и, - самый постыдный эпизод - о Пиратских войнах выходило, что Нью-Кробюзон - цитадель свободы, сумевшая выстоять, несмотря на почти непреодолимые и несправедливые обстоятельства.
Шекель зачарованно смотрел на нее.
- Попробуй-ка вот эту, - сказала она ему, протягивая «Отважное яйцо»; он почтительно взял книгу. - Она детская, - сказала Беллис - Саму историю можешь не брать в голову - она тебе покажется глупой и к тому же ничего не значит. Но я хочу знать, сможешь ли ты сообразить, о чем идет речь, если будешь разбирать слова, как я тебе показала. Подчиняйся приказам букв, произноси слова. Тут наверняка встретятся те, которых ты не сможешь понять. Когда встретишь их - запиши, а список принесешь мне.
Шекель недоуменно посмотрел на нее.
- Записать? - спросил он.
Беллис поняла, что творится с ним. Шекель все еще считал, что слова существуют сами по себе - некие неясные символы, смысл которых только-только начал до него доходить. Он пока не представлял себе, что может сам их создавать, вкладывать в них смысл. Он еще не осознал, что, научившись читать, научился и писать.
Беллис нашла у себя в кармане карандаш и наполовину исписанный листок и протянула ему.
- Скопируй слова, которых не понимаешь, чтобы буквы стояли точно в том порядке, в каком они стоят в книге. И принеси мне, - сказала она.
Шекель посмотрел на нее, и на его лице снова мелькнула блаженная улыбка.
- Завтра, - сказала она, - приходи ко мне в пять часов, и я буду спрашивать тебя, что написано в этой книге. А потом будешь читать мне отрывки.
Шекель взял книгу, не сводя глаз с Беллис, и понятливо кивнул, словно они достигли делового соглашения где-то посреди Собачьего болота.
Когда они вышли из галеона, манеры Шекеля переменились - он снова напустил на себя нагловатый, чуть высокомерный вид и даже начал рассказывать Беллис о своей портовой шайке. Но при этом он крепко держал «Отважное яйцо». Беллис записала книгу на себя, даже не задумавшись, но Шекеля такое доверие глубоко тронуло.
Тем вечером снова было холодно, и Беллис уселась поближе к печке.
Неумолимая необходимость готовить пищу и есть стала вызывать у нее раздражение. Она сделала и то и другое без всякого удовольствия и как можно скорее, а потом села за книги Тиарфлая и принялась читать, делая заметки. В девять она оставила это занятие и, вытащив свое письмо, начала писать.
В дверь Беллис неожиданно постучали. Она встревоженно подняла голову. Было почти одиннадцать часов.
Беллис встала и спустилась по крутой винтовой лестнице в центре ее круглой комнаты. Кроме Иоганнеса, в Армаде никто не знал, где она живет, а с ним она после той ссоры в ресторане ни разу не говорила.
Беллис медленно дошлепала до двери, подождала. Настойчивый стук раздался снова. Может, он пришел извиниться? Или снова накричать на нее? А хочет ли она его видеть, заново открывать двери для их дружбы?
Она поняла, что все еще сердится на него и в то же время немного стыдится.
Стук повторился, и Беллис сделала шаг вперед, напустив строгое выражение на лицо, готовая выслушать и выпроводить его. Но, распахнув дверь, она остановилась как вкопанная, челюсть у нее удивленно отвисла, подготовленная холодная отповедь замерла на ее губах.
На пороге, съежившись от холода и настороженно глядя на нее, стоял Сайлас Фенек.
Некоторое время они просидели в молчании, попивая принесенное Фенекем вино.
- Вам повезло, мисс Хладовин, - сказал он наконец, оглядывая убогий металлический цилиндр, ставший для нее домом. - Многие из нас, новеньких, обитают в гораздо худших условиях.