Какие общие обычаи у дворян и крестьян? Какой общий язык, когда большинство представителей высшего сословия думали и говорили на французском или немецком? Что до происхождения, подавляющая часть древнего русского дворянства возводила свою генеалогию к германским, литовским или татарским родам.
Проблема была еще и в том, что категория «нации» или «народности» была выработана западноевропейскими мыслителями и использовалась для разрушения традиционных конфессионально-династических принципов государственного устройства, т. е. господствующей церкви и абсолютизма, а в случае России – самодержавия.
Вот и пришлось Уварову прибегнуть к логической эквилибристике, чтобы перекрасить империю в национальное государство.
То есть нация (народность) определялась не через культурные, этнические и исторические особенности, как у классиков, а через эмоционально-психологические характеристики – веру и покорность. По сути, тот же клич солдат, идущих в бой: «За веру, царя и Отечество», только вид сбоку.
В построениях Сергея Семёновича налицо так называемый порочный круг, известный из формальной логики. Однако это для научного описания порочный круг – явная ущербность, а для идеологемы – в самый раз. Благодаря такому «невинному» трюку делалось как бы очевидным, что у российского народа нет почвы для социальных и политических конфликтов, поскольку из народного тела исключаются не только иноверцы, но и конституционалисты и тем более республиканцы. Все эти элементы извергались из русского народа и назывались извергами[130]. С ними можно было вообще не считаться.
Другим неприятным выводом немецкой классической философии было утверждение, что поскольку все европейские народы происходят из одного корня греко-римской античности, им всем соответствует один и тот же «дух народа». Поэтому это «исторические народы». Вот только Россия к ним не относится, поскольку никаких греко-римских корней у нее нет. Это значило, что, несмотря на свое тысячелетнее существование, ей все равно суждено прозябать на обочине истории.
Сергей Семёнович и тут сумел изящно вывернуться. В ответ на инсинуации немецких философов он заявил, что до XVIII в. Россия действительно была страной неисторической, но Пётр I присоединил ее к европейской семье народов, и она вышла на общеисторическую дорогу. Просто Россия – это, так сказать, молодая страна, которая ускоренными темпами догоняет ушедшие вперед европейские государства.
Вместе с тем, если Россия будет так быстро следовать по европейскому пути, ей неминуемо придется столкнуться и с текущими европейскими проблемами, в том числе и с революциями. А это совсем нежелательно. Поэтому необходимо «подморозить Россию», но так, чтобы не полностью остановить ее развитие, а на время его задержать, дабы благополучно избежать «кровавых тревог». С одной стороны, Уваров страшился европеизации России, а с другой считал ее неизбежной. Долгие годы российская власть мучилась над вопросом, каким образом заимствовать цивилизационные достижения Запада в отрыве от породившей их системы ценностей.
Для повсеместного внедрения этой замечательной идеологемы в жизнь была введена жесткая цензура на литературу, театральные постановки и печать. Сначала цензура находилась в ведении Министерства народного просвещения плюс цензурного комитета, в который входили министры народного просвещения, внутренних и иностранных дел. Впоследствии цензурные права получили все министерства, Святейший синод, Вольное экономическое общество, а также Второе и Третье отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Количество разнородных табу стало настолько велико, что уже никто не понимал, о чем, собственно, можно писать. Неслучайно А. С. Пушкин добился, чтобы его персональным цензором стал сам император, дабы избежать общения с многочисленными инстанциями.
Затем настала очередь уставов низшей и средней школ, которым в дополнение к образованию была приписана функция патриотического воспитания. Еще в декабре 1828 г. был утвержден новый устав уездных училищ и гимназий. Продолжали существовать приходские и уездные училища, в которых могли учиться дети непривилегированных сословий (их число было даже резко увеличено), а также гимназии, которые готовили учеников к поступлению в университеты. Однако в гимназии было запрещено принимать детей крепостных, окончивших уездные училища. Для недворянских детей поступление в университеты было затруднено, а для крепостных в принципе закрыто. Детям дворян предписывалось до 18 лет обучаться в России, иначе им запрещалось поступать на государственную службу.
В период правления Николая I возобновились гонения на старообрядчество. В 1839 г. были воссоединены с православием униаты Белоруссии и Волыни.
Французская революция 1848 г. напугала императора и его челядь. «…Они озлобились, начали мстить за свой страх… в событиях Запада нашли предлог явно преследовать ненавистное им просвещение, ненавистное духовное развитие, духовное превосходство, которое кололо им глаза. Николай не стал скрывать своей ненависти к профессорам, этим товарищам-соумышленникам членов французского собрания»[131]. Все это, конечно же, отразилось на университетах. Еще 26 июля 1835 г. приняли новый университетский Устав, ограничивший автономию университетов и вводивший гораздо более строгие порядки. Управление университетами фактически было передано в руки назначаемых попечителей учебных округов. Число студентов, которые могли единовременно учиться в каждом университете, было ограничено тремя сотнями[132]. К концу царствования Николая I во всех российских вузах училось 2900 студентов. Примерно столько же в то время числилось в одном Лейпцигском университете[133].
Уже за два года до принятия Устава было прекращено преподавание естественного права. Согласно Уставу, обязательными предметами для всех факультетов стали богословие, церковная история и действующее русское право, точнее законоведение, – простой пересказ действующего российского законодательства. Студентам сообщали лишь отрывочные сведения из области государственного, гражданского и уголовного законодательства. Преподавание государственного права европейских стран было поставлено под надзор попечителей, а в 1850 г. прекращено. Теория вопроса, историческое и философское осмысление излагаемого законодательства фактически отсутствовали[134].
Пошли слухи о закрытии всех университетов. Министр просвещения С. С. Уваров инициировал статью против сокращения числа студентов в университетах, поскольку это подорвет престиж Российской империи в Европе. Император пришел в ярость: «Должно повиноваться, а рассуждения свои держать при себе»[135]. Это был приговор. В октябре 1849 г. Уваров подал в отставку, вместо него был назначен князь П. А. Ширинский-Шахматов, автор знаменитой фразы: «Польза философии не доказана, а вред от нее возможен». По сравнению с Ширинским-Шахматовым Уваров был либералом.
Однако не только министерство просвещения занималось внедрением официальной идеологии и сохранением фундаментальных основ самодержавия в процессе органического движения страны по течению реки Истории. Эти задачи были возложены на всю мегамашину Российской империи и на ее бюрократию в частности.
8
Николаевская бюрократия
Тем временем эта самая бюрократия, из которой были вырваны малейшие ростки ответственности, все больше утрачивала свою сословную (дворянскую) сущность[136]. На низших чиновничьих должностях трудились в основном безродные, небогатые, если не сказать нищие люди. Их обобщенный образ дал Николай Васильевич Гоголь: Акакий Акакиевич Башмачников – «чиновник, нельзя сказать чтобы очень замечательный, низенького роста, несколько рябоват, несколько рыжеват, несколько даже на вид подслеповат, с небольшой лысиной на лбу и цветом лица, что называется, геморроидальным»[137]. Этакий маленький незаметный человечек, всеми презираемый и притесняемый.
Ну и каких успехов, не говоря уже о прорывах, на управленческой ниве от таких бюрократов можно ожидать?
Бюрократия выделялась в отдельную социальную группу, отчужденную от всех сословий, считающую свое положение исключительным в сравнении с остальным обществом. В среде автономизировашейся системы управления буйным цветом расцвели казнокрадство и взяточничество.
Современники утверждали, что «правительство намеренно смотрело на взятки сквозь пальцы, чтобы иметь в руках… систему контроля за работой бюрократического аппарата: давая чиновникам содержание, недостаточное для существования, оно вынуждало ко взяточничеству, что делало их заложниками в руках начальства». Более того, «мало-помалу усовершенствовались взятки в царствование Николая Павловича. Жандармы хватились за ум и рассудили, что чем губить людей, не лучше ли с ними делиться. Судьи и прочие, иже во власти суть, сделались откровеннее и уделяли некоторый барыш тем, которые были приставлены следить за ними; те посылали дань выше, и таким образом все обходилось благополучно»[138].
Император с помощью ручного управления, характерного для патримониальной бюрократии, старался прекратить разнузданную коррупцию, но тщетно. Еще в мае 1826 г. он утвердил комитет «Для соображения законов о лихоимстве и положение предварительного заключения о мерах к истреблению сего преступления», но все принятые законы и указы чиновники легко обходили.
Особенно громкий скандал случился, когда 1 февраля 1853 г. открылось, что директор канцелярии инвалидного фонда Политковский похитил огромную по тем временам сумму – около 1 200 000 рублей серебром. Николай был потрясен даже не величиной кражи, а тем, что она совершалась много лет подряд при попустительстве чиновников, ответственных за борьбу с коррупцией, включая начальника Третьего отделения Леонтия Дубельта. На роскошных приемах Политковского, устроенных на краденые деньги, гулял весь цвет Петербурга. Николай Павлович занемог от огорчения и воскликнул: «Конечно, Рылеев и его сообщники со мной не сделали бы этого!»[139] В общем, не пойми кто хуже: декабристы или «жадною толпой стоящие у трона».
В конце николаевской эпохи опытный администратор, дослужившийся до вице-губернатора, гений сатирической прозы М. Е. Салтыков (писательский псевдоним Н. Щедрин) в своих произведениях, в отличие от Н. В. Гоголя, представлял провинциального чиновника уже не как бедного человека, вызывающего жалость и сочувствие, а как грубого и хитрого стяжателя, хищника, паразитирующего на народном невежестве, бедности и несчастье. Интересно, что через 50 лет после принятия судебных уставов 1864 г. Н. В. Гоголь и М. Е. Салтыков назывались в числе активных деятелей, приближавших Великие реформы. «„Глася во все концы“, литература в лице лучших представителей своих колеблет своими властными звуками устои, на которых держится зло, и, делая его для всех очевидным и ненавистным, приближает момент его окончательного падения»[140].
9
Брожение умов в николаевской империи
В 1836 г. П. Я. Чаадаев опубликовал первое из своих «Философических писем»[141]. В нем, в частности, говорилось: «Одна из наиболее печальных черт нашей своеобразной цивилизации заключается в том, что мы еще только открываем истины, давно уже ставшие избитыми в других местах и даже среди народов, во многом далеко отставших от нас. Это происходит оттого, что мы никогда не шли об руку с прочими народами; мы не принадлежим ни к одному из великих семейств человеческого рода; мы не принадлежим ни к Западу, ни к Востоку, и у нас нет традиций ни того, ни другого. Стоя как бы вне времени, мы не были затронуты всемирным воспитанием человеческого рода». Разразился скандал. Уваров приказал закрыть журнал «Телескоп» за публикацию этой «дерзостной бессмыслицы», а указом императора Чаадаев был объявлен сумасшедшим и посажен под домашний арест. Возможно, это был первый случай применения карательной психиатрии.
Однако волны поднялись нешуточные.
Западники в целом разделяли тезисы Чаадаева и предлагали ускоренными темпами двигаться по пути, пройденному западными странами, чтобы слиться с западной цивилизацией.
Славянофилам стало обидно за столь нигилистическую оценку своей тысячелетней народности, и они, основываясь на «Истории» Карамзина, заявили об уникальности исторического пути России под лозунгом «Россия – не Европа». По их мнению, главное преимущество России состояло именно в ее отсталости. Они предсказывали своей стране трансформационный прорыв, который однажды поможет ей возглавить всемирное содружество держав.
Для убедительности славянофилы объявили Европу умирающей и загнивающей и принялись ее хоронить. Причем делали это многократно, но безуспешно[143].
Базовым различием этих двух течений стал ответ на основной вопрос политологии: государство для человека или человек для государства? Западники отвечали положительно на первый вариант вопроса, придерживаясь либеральных идей свободы и прав личности, а славянофилы – на второй, ссылаясь на якобы присущий русским соборный коллективизм и особый «русский дух»[144].
[130] В советские времена тот, кто не верил в марксизм-ленинизм и/или отрицал руководящую и направляющую роль КПСС, также не заслуживал принадлежности к советскому народу, но назывался отщепенцем. Подробнее об уваровской триаде см.: Зорин А. Л. Указ. соч. С. 339–374.
[131] [Соловьёв С. М.] Записки Сергея Михайловича Соловьёва: мои записки для детей моих, а если можно, и для других. Петроград: «Прометей» Н. Н. Михайлова, 1915. С. 121.
[132] Правда, одновременно было открыто несколько отраслевых институтов (Технологический, Горный, Сельскохозяйственный, Лесной и Технологическое училище в Москве), куда могли поступать выпускники уездных училищ.
[133] Все, что нужно знать о Николае I, в десяти пунктах. Рассказывает историк Леонид Ляшенко. Записала Ирина Калитеевская. Электронный ресурс: https://arzamas.academy/materials/1342
[134] См.: Васильева Л. Е. К вопросу об особенностях развития юридического образования в России в XIX веке. Известия Саратовского университета. 2008. Т. 8. Сер. Экономика. Управление. Право. Вып. 1. С. 59–62.
[135] Юзефович М. В. Несколько слов об императоре Николае // Русский архив. Историко-литературный сборник. 1870. № 5. Столб. 1002.
[136] Начиная с 1755 г. чиновничество более чем наполовину формировалось из недворян, а выслужить не то что потомственное, но и личное дворянство становилось все труднее. Например, поэт А. А. Фет (1820–1892) страстно добивался дворянского звания. После окончания университета в 1845 г. он поступил на военную службу, чтобы после производства в первый офицерский чин получить потомственное дворянство. Высшее образование давало ему право стать офицером через шесть месяцев. Но последовал указ о повышении ценза на право получения статуса потомственного дворянина: теперь это право давал только чин майора. Фет продолжал службу, к 1856 г. дослужился до капитана, но ценз вновь повысился до полковничьего чина. Только в 1873 г. Фет, уже покинув военную службу, добился дворянства благодаря связям с императорском двором и сочинению од членам императорской фамилии. (Миронов Б. Н. Социальная история России периода империи (XVIII – начало XX в.). Генезис личности, демократической семьи, гражданского общества и правового государства. В 2-х томах. СПб: Дм. Буланин, 2003. Т. 1. С. 143–144).
[137] Гоголь Н. В. Шинель // Первая публикация: Гоголь Н. В. Сочинения. Т. 3. СПб, 1842.
[138] Миронов Б. Н. Социальная история России периода империи (XVIII – начало XX в.). Генезис личности, демократической семьи, гражданского общества и правового государства. В 2-х томах. СПб: Дм. Буланин, 2003. Т. 2. С. 165.
[139] Из дневника и записной книжки П. X. Граббе // Русский архив. Историко-литературный сборник. 1889. № 2. С. 634.
[140] Главные деятели и предшественники судебной реформы / Под ред. К. К. Арсеньева. Вестник и библиотека самообразования, 1904. С. 61 (См. там же: Хрулёв С. С. Николай Васильевич Гоголь. С. 49–53; Арсеньев К. К. Михаил Ефграфович Салтыков. С. 58–61).
[141] Чаадаев П. Я. Философические письма. М.: Эксмо, 2006. Электронный ресурс: http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=174439
[143] На просторах интернета можно найти интересную интерпретацию известных строчек Козьмы Пруткова: «Идут славянофилы и нигилисты / У тех и других ногти нечисты». Потому ногти нечисты, что нигилисты (западники) все время занимаются откапыванием похороненной (славянофилами) Европы, а у славянофилов всегда кусочек родной земли при себе.
[144] Идеологические конструкции славянофилов во многом основывались на идеях мыслителей так ненавидимого ими Запада, в частности на труде Иоганна Готфрида Гердера «Идеи к философии истории человечества» (1784–1791), согласно которому не существует по определению «варварских» и «образованных» народов; каждая нация имеет свой «особый» путь, предопределенный божественным сценарием. Более того, нации развиваются с разной скоростью: молодую нацию ожидает расцвет и зрелость, в то время как народы, находящиеся ныне на высшей стадии, затем будут лишь стареть или «гнить», как любили говорить славянофилы. Гердер прибегал к так называемым органицистским метафорам, представляя народы живыми организмами с особым характером, уникальной традицией и, главное, исторической миссией, которую требуется описать и сделать основой государственной политики. «Национальную жизнь» можно лишь почувствовать, «угадать», воспринять интуитивно.