Там, где лежал карлик, осталась неаппетитная лужа, как после старого пьяницы. Цыгана и след простыл.
Гамулин брёл по пыльным комнатам, волоча за собой гармонь, как автомат — будто советский солдат по подвалам Рейхсканцелярии.
Группа приехала на следующий день, и начались съёмки. Товарищи Гамулина привезли новую плёнку и голоногих актрис. Но и новый запас часто шёл в брак: сыпалась основа, превращаясь в пыль и труху. Это происходило постоянно — явно кто-то нагрел на контракте руки. Тогда звали Гамулина с его гармонью. Странное дело — несколько дней подряд после того, как он рвал душу протяжными песнями, неполадок с камерами и плёнкой не было.
Но и тогда съёмки всё равно не шли — все, начиная с режиссёра и заканчивая последним осветителем, пили черешневую и вишнёвую вкупе с укропной и тминной прямо на съёмочной площадке. Актёры пили и плакали, размазывая слёзы по гриму. Как было не пить, когда напрасно старушка ждёт сына домой и пропадает где-то вдали след от корабельных винтов.
И, чтобы два раза не вставать — автор ценит, когда ему указывают на ошибки и опечатки.
Извините, если кого обидел.
27 августа 2015
История про то, что два раза не вставать (2015-08-31)
Тут, оказывается, у нас возник интерес к литературному минувшему. Ну, как интерес? Публике литература обычно интересна в том смысле, что какой-нибудь писатель бьёт жену велосипедным насосом. Да и то — вот писатель Ерофеев написал мемуар про то, как издавался журнал «Метрополь», а заодно про Аксёнова и Трифонова.
Я даже ввязался в обсуждения этого мемуара, а потом и решил, что надо бы это всё в отдельно сформулировать, чтобы желающие плясали на костях, а я буду хлопать в ладоши, а Виктор Ерофеев будет смотреть на меня с небес и радоваться. Стоп. Он не умер ещё.
Значит просто будет ездить вокруг меня на трамвае и смеяться.
Надо сказать, что будь я на месте Ерофеева, я вообще бы мстил всему миру. У меня тоже есть донецкий однофамилец Фёдор Березин, так ко мне регулярно приходят какие-то рассерженные украинцы и говорят: мало того, что вы убиваете наших товарищей, так ещё и пишете всякое говно. Мы и читать не будем — ясно, что говно, а на руках ваших — кровь. Помните об этом!
А уж Ерофеев-Нетот и вовсе должен плакать каждый вечер.
Потому что всю жизнь слышит: «Ерофеев? — Не тот!».
Но дело вот в чём — этот ерофеевский текст есть перепев первой фразы из книжицы в романе Ильфа и Петрова: «Все крупные современные состояния в Америке нажиты самым бесчестным путем».
Нутолько это о литературных репутациях. Ну да, они созданы странными путями.
И мне удивительна ажитация вокруг этого текста.
Ишь! Странными путями! А когда они другими были?
Репутация автора — это вообще гиря на ноге текста, такая, как на карикатурах про заключённых.
Но на это у меня несколько объяснений: наша отвратительная читающая аудитория давно ничего не читает, а если и читает, то не пытается обдумать. Оттого, собственно, и мыслит не о текстах, а о лейблах.
И вот, сама себе назначает скандал — «Кто посмел обидеть нашего королька» и всё такое.
Это до чрезвычайности похоже на известное объяснение общественного кипения, которое начинается с «нашествия или землетрясения, когда спасающиеся уносят с собой всё, что успевают схватить, причём непременно кто-нибудь тащит с собой большой, в раме, портрет давно забытого родственника». Вот таким портретом (скажу я) является для русской интеллигенции и образ Аксёнова (да хоть бы и Окуджавы, да неважно ещё кого — их там много. С Довлатовым ровно та же поебень), который «стихийно, но случайно унесён в настоящее, вместе с другими, более нужными вещами».
«И вот кто-то вдруг взял и отнял портрет».
Аксёнов как бы унесён из «прекрасного советского далёка», и вот вдруг нам рассказали, что его образ в жизни не был так сверкающе-поэтичен.
Эка невидаль!
При этом совершенно неважно, хорош или плох несчастный Виктор Ерофеев (а он несчастен тем, что навечно, чтобы ни написал, обречён на приставку «Нетот»), неважно, хороши или дурны прочие его тексты, (они мне кажутся дурными, но по совершенно иной причине, которая сейчас в стороне).
Если внимательно анализировать эволюцию Аксёнова как писателя, можно придти к куда более жёстким выводам — но для этого нужно внимательно читать текст, понимать, как стиль «Коллег» перетекает к «Острову Крыму», как потом валятся в общий котёл «Редкие земли» и «Московская сага», как это всё, в общем, устроено и что из этого вышло в смысле форм, средств и идей.
Текст ерофеевский, разумеется, тревожный и пристрастный — а когда воспоминатели писали беспристрастно? Они (и текст, и автор) многим не нравятся, но в бурлении народных говн я наблюдаю не рефлексию по поводу текста, а психотерапевтическое выговаривание.
«Кто посмел обидеть нашего королька?!» — то есть, «Кто покушается на нашу картину мира?» ну, я, кажется, уже это говорил.