Серебрянический переулок переходит в Тессинский переулок, получивший свое название от фамилии коллежского асессора А.И. фон Тессина. Дочь фон Тессина впоследствии стала женой Н.Ф. Островского — отца известного русского драматурга А. Н. Островского. Писатель, в свою очередь, приобрел у сыновей А.И. Тессина участок земли на месте перехода Серебрянического переулка в нынешний Николоворобинский — он круто поднимается влево, а на углу стоит приметное красное высокое здание.
Окнами дом Островского смотрела на Серебрянические бани. Уже в конце 19 века дом снесли, и проложили новый переулок — Тессинский»[8].
Извините, если кого обидел.
12 апреля 2014
Марьинские бани (2014-04-15)
Марьинские бани — типичный случай московской путаницы. Есть вполне здравствующие Марьинские бани на юго-востоке Москвы, близ станций метро «Марьино» и «Братиславская». И названы они по местности Марьино. Гордые марьинцы производят своё имя от княгини Марьи Ярославовны, жены Василия II Тёмного, и в Марьино действительно есть бани со своей историей.
Но были ещё Марьинские бани, что находились на Большой Марьинской улице — идущей параллельно проспекту Мира, то есть, совершенно в другом месте Москвы.
Эта не такая маленькая улица, довольно длинная с удивительным свойством — у неё нет чёткого начала и чёткого конца — она начинается в жилой застройке у железной дороги и Мурманского проезда, и заканчивается в жилой застроёке у улицы Бочкова — будто высунулась тропинка из травы, а потом спряталась обратно. Ну, улица всё же не тропинка, застроена уже плотно.
Но вышло так, что у Марьинских бань нашёлся свой певец.
Это был автор знаменитого романа «Альтист Данилов» (и других полезных для души произведений) Владимир Орлов. Орлов человек останкинский, и с Останкиным связаны судьбы многих его героев.
Самая известная история его — про альтиста, который как бы и не человек, а чёрт, чёрт, как часто бывает в нашей литературе положительный, страдающий.
Орлов в своём романе делает специальные сноски: «Тут я должен заметить, что рассказываю о событиях, какие происходили, а скорее всего не происходили, в 1972 году; тогда ещё можно было париться в Марьинских банях, а теперь нет Марьинских бань; и ЖЭК № 21 перевели из дома с башенкой, а дом за ветхостью снесли; и острова Сан-Томе и Принсипи находились тогда во владении Португалии, ещё не подозревавшей о 25 апреля 1974 года; прошу принять это во внимание» и «В Мадриде (а что касается Мадрида, то учтите, что и там семьдесят второй год; у «Калибра» ещё стоят Марьинские бани, а в Мадриде живет каудильо; понятно, что дельцы типа Бурнабито процветают; это я так, к слову».
Завод «Калибр» действительно определил характер той местности с момента своего основания, то есть с 1932 года. Его контора находится по улице Годовикова, 8, а всё время он занимался производством измерительного инструмента. Как у них там сейчас дела, я не знаю, а вот в 1932 году Варлам Шаламов писал о «Калибре» так: «До того как был выстроен и начал работать «Калибр» — чуть не самый молодой гигант нашей промышленности, — изготовление контрольно-мерительного инструмента производилось кустарным способом, где инструмент почти с начала до конца делался одним высококвалифицированным мастером. Наш завод — первый завод пооперационного и массового производства мерительного инструмента, «Калибр» должен освоить 74 изделия, из которых 54 первые выпускаются в СССР. Если это помнить, понятно, насколько четка должна быть работа на таком предприятии и насколько важна борьба с браком. Для того чтобы победить врага, нужно прежде всего его знать, изучить всю его силу. Хорошо поставленный учёт — основное во всякой работе».
На административном здании этого завлода кажется до сих пор сохранилась дюжина барельефов на темы индустриализации — рабочие собирают высоковольтный трансформатор, обсуждают что-то в химической лаборатории… В общем, все эти люди и ходили в Марьинские бани.
В этом романе, надо пояснить для молодёжи, демон Данилов у Орлова играет на альте, и в какой-то момент у него крадут альт работы Альбани. Что там происходит ещё, рассказывать ни к чему, а вот момент временного обретения инструмента как раз связан с Марьинскими банями.
Итак: «Делать Данилову было нечего, он поднялся в автобус. Но хотя там уже и сидело много знакомых, желания ехать на поминки не было. “Лишний я там буду” — думал Данилов. Но он был рад, что вдова приняла деньги и что дело, необходимость исполнения которого мучила его весь день, вышло просто и без неловкостей. Автобус свернул с проспекта Мира, не доезжая до станции “Щербаковской”, остановился возле известного Данилову белого дома с лоджиями, и тут Данилов незаметно от знакомых ускользнул.
“Пойду-ка я сейчас в Марьинские бани, — решил Данилов, — благо они напротив, выпью пива, если повезет…” Именно в Марьинских банях он и разговаривал в последний раз с Мишей Кореневым.
Пиво в банях было.
В тёмном буфете с мочалками, мылом на прилавке и пивным краном, над всем царившим, народу набилось множество, как, впрочем, и всегда в будние дни. Стояли строители в мазаных робах, продавцы из “Бытовой химии”, тогда ещё не сгоревшей, мастера с «Калибра» — кого тут только не было!
Морщинистая, седая продавщица, известная как баба Зина, отстоя пены не ждала, усмиряла инвалидов, лезших без очереди, то и дело выкрикивала:
“Кружки! Кружки! Мальчики, не держите кружки! Кто с бидонами, тем буду наливать!”…
Данилов пробился в угол буфета, не расплескав пива на спины любителей, две кружки поставил на доску-стойку, обегавшую помещение, сдвинув газетную бумагу с огрызками колбасы и сыра, а одну кружку выпил сразу же и порожнюю пустил обратно к бабе Зине.
— Парень, аршин есть? — толкнули Данилова в бок.
— Что? — растерялся Данилов.
— Ну аршин, я спрашиваю, есть?
— Нет, стакан я с собою не ношу, — сказал Данилов сердито и отвернулся к стене.
“Вот так же мы и стояли здесь с Мишей год назад, — подумал Данилов, — и стакан у нас спрашивали, может, тот же самый человек и спрашивал… А Миша ему тогда сказал: “Заведи складной!”
Миша в тот день был грустен, пиво пил кружку за кружкой, но как-то без аппетита и словно бы не понимая, что пьёт. А Данилов воблой его угощал. И вобла-то была с икрой. Но Миша то и дело застывал взором и усы, роскошные, д'артаньяновские, щипал, да так яростно, будто и в самом деле желал вырвать из усов клок. Разговор поначалу шёл тихий и вечный, какие случаются между московскими знакомыми, долго не видевшими друг друга: как живешь, где и кем работаешь, сколько получаешь, есть ли дети (о женах вопросов не возникает, да и к чему они?), какая квартира, как с машиной.
Миша спрашивал и сам отвечал, а Данилов тянул своё пиво и узнавал, что дела у Миши крепкие, денег он добывает вдоволь, несколько лет подряд ездил на гастроли на Восток и на Север с ансамблями и певицей, играл и пел сам в биг-битовой манере, в иные месяцы имел за это и по две тысячи. Стало быть, есть и “Жигули”, и квартира, и две девочки с женой одеты. И вдруг Мишу прорвало. Кружку он от себя отодвинул резко, пиво расплескал, заговорил жадно, зло, неважно было ему, Данилов перед ним стоял или какой иной посетитель буфета Марьинских бань. “Хватит, хватит, хватит! — говорил Миша. — Хватит мне всего! И денег, и женщин, и развлечений, и комфорта! Это всё шелуха, целлофан. Это всё средства существования! А само-то существование — где? Где оно? Рано или поздно, но все мы оказываемся наедине с жизненной сутью — и что мы тогда? Ничто! Жизнь проиграна, Данилов! Что есть жизнь? Жизнь есть страсть. Жизнь есть жажда. Страсть и жажда к тому, что ты принял за свою земную суть. Ты-то, Данилов, знаешь, в чем моя земная суть… А я трусил, трусил, боялся рисковать, боялся нести ношу не по плечу, боялся, что от этой ноши мне не станет лучше, боялся жертвовать собой и потому предавал… Всё… Я не верующий человек, но слова Иоанна Богослова меня поразили: “Любовь изгоняет страх… Боящийся не совершен в любви…” Ты понял? А я боялся, легко оправдывая свою боязнь, и жил легко, я боялся и был не совершен в любви — и к музыке, и к женщине, и к самой жизни. И теперь я не то что не люблю, я просто ненавижу себя, жизнь, музыку! Хотя нет, музыку я ещё совсем не разлюбил… Тут у меня остался единственный шанс… Я ещё смогу… Ты помнишь, что говорил о моих способностях профессор Владимирский?” Данилов не помнил, но кивнул на всякий случай. А Мише и кивка не надо было. Он сразу же стал говорить о том, что ходит теперь к тренеру-культуристу. Тот задает ему особые упражнения для мышц и сухожилий плеча, предплечий, кистей рук и пальцев, и он, Миша, в последние месяцы почти добился того, что задумал. “Вот смотри! — сказал Миша. — У Паганини руки и пальцы были длиннее, но я теперь компенсирую это тем, что у меня…” Однако Миша не докончил, а взглянул на Данилова с подозрением, как на лазутчика, в глазах его появилось трезвое выражение испуга, будто он выдавал теперь государственную тайну. “Ну ладно, — сказал Миша, — мне надо идти”, и он быстро, с неким жужжанием, словно изображая полет шмеля, покинул пивной буфет Марьинских бань. Лишь с последней ступеньки крутого порога, как с пьедестала или кафедры, бросил Данилову, минуя звуком кружки и запретные стаканы: “Помни! Боящийся не совершен в любви!” И исчез.
[8] Романюк С. К. Из истории Московских переулков. — М., Сварог, 2000.