Начальство исчезает, оставив после себя стойкий запах кефира.
Машка на полу затихает, утирая слезы. Я распрямляюсь, приобретая нормальное для российского милиционера положение.
— И как все это называется?
Баобабова вынимает из косметички надкусанное яблоко с гнилым боком, впивается в него зубами и заумно морщится:
— Именно это я и называю календарной нестыковкой.
На цыпочках подкрадываюсь к двери, открываю ее на два пальца и выглядываю в коридор. Гудение люминесцентных ламп для меня милее вагонных перестуков.
— Вот она какая, родина!
В восьмом отделении обычный рабочий беспорядок. Опера приходят, опера уходят. Следователи приходят, следователи уходят. Задержанные приходят, но, в отличие от первых двух категорий честных граждан, никуда уже не уходят. Не положено задержанных сразу отпускать. Обезьянник пустовать не должен. А то, не дай бог, начальство приедет с проверками, спросит, а почему пусто в специально отведенном месте, а ответить-то и нечего.
Выверяя каждый шаг, выходим с Машкой на крыльцо. Оставаться в кабинете после календарной нестыковки боязно.
На ступеньках отделения секретарша Лидочка, отлынивая от выполнения прямых секретарских обязанностей, полной грудью вдыхает свежий воздух. Баобабова критически осматривает ее полную грудь, презрительно хмыкает. Лидочка сознательно уходит от прямого конфликта, демонстративно отворачиваясь от Машки. Баобабова говорит, ни к кому не обращаясь: “Тыловая крыса”, и озирается по сторонам в поисках предполагаемых опасностей.
— Прогуляемся?
Нам необходимо остаться наедине, чтобы собраться с мыслями. Молча шляемся вокруг здания восьмого отделения. У каждого свои мысли. Не знаю, о чем думает напарница, но мне очень интересно, почему Безголовый вступил с нами в столь странный контакт? Если ему нужна голова Баобабовой, зачем устраивать концерт с экранами? Что он хотел этим сказать? И что означает встреча в купе поезда. Зачем? Непонятно. Никаких ниточек.
Наглотавшись ветра с городской свалки, возвращаемся обратно. Настроение никакое. Но работать, как утверждает Угробов, все равно необходимо. Хотя бы для того, чтобы подозрительные явления не повторялись с нами в дальнейшем.
Напарница, облив все еще стоящую на крыльце секретаршу Лидочку презрительным взглядом, распахивает дверь посредством армейского ботинка и скрывается внутри здания.
— Алексей! — бросается наперерез Лидочка. — Конфету хотите? Не кушаете сладкого? А вечером что делаете? Вы же чай любите?
Открываю рот, дабы сообщить, что вечер у меня сегодня полностью свободный и я не буду иметь ничего против, если меня как старшего лейтенанта и холостяка пригласит на чашку кофе какая-нибудь секретарша.
Входная дверь распахивается, высовывается Баобабова и объявляет, что сегодня, как и каждый вечер до конца года, старший лейтенант Пономарев будет находиться при исполнении. И ни на какие мероприятия с посторонними, а тем более с гражданскими лицами он выходить не намерен.
Секретарша Лидочка, потерпев сокрушительное поражение, бежит жаловаться в отдел кадров, а Баобабова, взяв меня за воротник, тащит по направлению к нашему кабинету.
В коридоре нам встречается завхоз дядя Саша и сообщает по секрету, что нас давно и безуспешно разыскивает капитан Угробов. По сведениям дяди Саши, полученным от надежных осведомителей, Угробов принял от вышестоящего начальства служебную записку, в которой упоминались наши фамилии. Обстоятельства упоминания никому не известны, но лично он, завхоз дядя Саша, не попадался бы на глаза капитану.
Отблагодарив товарища крепким рукопожатием и обещанием тесного сотрудничества, мы с Машкой торопимся в отдел, чтобы там, за крепкими стенами, укрыться от сурового начальства.
Если не хочешь встречаться с неприятностями, обязательно с ними встретишься. И в самое ближайшее время. Это не я, это статистика.
Из отдельно расположенного кабинета с двумя нулями выходит, поправляя мундир, любимый наш капитан Угробов. Баобабова пытается затаиться в темной нише, но всем в отделении известно, что Угробов даже в самые темные ночи не ходит на задержание с прибором ночного видения. Глаза капитана устроены так, что он различает любого теплокровного нарушителя, а тем более прапорщика или лейтенанта, в лютой темноте на расстоянии до ста метров.
— О! — говорит капитан, делая палец пистолетом. — Пономарев! И, о! Баобабова! Оба!
— Здрасьте еще раз, — отвечает на взаимность Машка, нещадно краснея. — Давно не виделись, товарищ капитан.
В коридоре потихоньку собираются любопытные. Из отделов подтягиваются скучающие опера, спрыгивают с подоконников вызванные на душевные собеседования свидетели, тянут шеи малолетние нарушители во главе с инспекторшей по делам несовершеннолетних. Всем хочется посмотреть и послушать трогательную сцену встречи капитана и отдела “Пи”.
К нашему дружному коллективу любопытство неподдельное. Мало кто из сотрудников восьмого отделения знает, чем мы с Машкой занимаемся. Отдел как-никак секретный. По кабинетам ходят холодящие душу истории, что мы с Баобабовой выкапываем для научных опытов покойников, препарируем особо несговорчивых преступников и даже, что совсем невероятно, ничего не делаем, а только занимаем кабинет, чтобы его не захватили коммерческие структуры.
— А тебя, Пономарев, мама здороваться не учила?
— Так ведь уже вроде… — растерянно оглядываюсь на напарницу. Машка трясет головой, подбадривая. Капитан не девушка, лишнее “здрасте” не помешает.
Здороваюсь. По-простому. Без всяких там сюсюканий. Можно сказать, по-мужски. Протягиваю для рукопожатия руку. Угробов сначала отзывается на этот чисто дружеский жест, но потом резко отдергивает руку:
— Я с нарушителями трудовой дисциплины не панибратствую.