Баобабова резко соскакивает с топчана, визжит, наступая пятками на холодный пол. Обнаруживает рядом меня и успокаивается. Когда надежный напарник рядом, любой прапорщик утихомиривается мгновенно.
— Мы где? В морге, что ли?
Ищет под топчаном армейские ботинки.
— В морге подушки под головы не подкладывают. — Хлюпаю носом. Холодно, вот и хлюпаю. Глупые вопросы.
Найденные армейские ботинки Баобабова отогревает дыханием. Иней тает, превращаясь в маленькие капельки.
— А я догадываюсь, где, — говорит она, с трудом натягивая ботинки. — Дерзну предположить, что вчера ты, Лесик, изрядно перебрал. И меня вместе с тобой пригласили погостить в наш местный вытрезвитель.
Свои кроссовки обнаруживаю примерзшими к дверце железного шкафчика. Отколачиваю их стоящим рядом ломиком. Внутри ящика остальная одежда. Перегибаю ее пополам, чтобы удобнее тащить, и шлепаю к дверям. Дыхание у меня не столь горячее, самостоятельно со льдом не справится.
— Снег в вытрезвителе прекрасен и свеж, блестки серебряной пыли. Главное все ж — не исполненье надежд. Главное — чтоб они все же были, — непонятно с какой радости декламирует Баобабова, проверяя целостность оружия и амуниции.
Двигаясь по утоптанной тропе вдоль стены, обнаруживаю дверь.
— Откройте!
Если это действительно не морг, а вытрезвитель, то рядом должны быть живые люди.
Дожидаться, пока отыщутся живые, нет сил. Баобабова с разбегу вышибает двери, и мы вываливаемся в соседнее помещение. Это коридор. Здесь гораздо теплее. И инея на полу и стенах поменьше.
— Голова трещит.
— А я тебя не заставляла, — нагло врет Машка. Пятый наперсток, хоть и наполовину наполненный, она предложила почти силой.
В конце коридора слышится музыка. Поет иностранная певичка. Нет, не о малине. И больше не надо об этой ягоде.
— Представляю, что скажет Угробов! — злорадствует Баобабова, наблюдая, как я скольжу по обледенелому полу. Кроссовки для гололеда не предназначены, это даже в энциклопедиях прописано.
Что скажет капитан, я знаю почти дословно. Позор на весь район. Несмываемое пятно в личном деле. Вызов мамы в отделение. Без порки не обойтись.
Дверь с музыкой открывается легко. Это если к себе тянуть. Но Машка привыкла, чтобы от себя. Поэтому вышибает и эту. Гомонящей группой из двух человек вваливаемся в комнату, наполненную теплом лета, веселой музыкой и живыми, слава богу, людьми.
— А, лейтенант и прапорщик! Проходите, проходите. Вовремя вы. Только что о вас вспоминали.
За столом курит сигарету “Прима” капитан Угробов. Пепел смахивает в пластмассовый стаканчик с карандашами и ручками. Пиджак распахнут. Видна рукоятка именного пистолета, что окончательно портит нам настроение.
— Что в дверях топчетесь, как понятые. Заходите, раз пришли.
В комнате, кроме капитана, неожиданные для нас личности.
На обшарпанном кресле без колесиков в смирительной рубашке сидит человек. Свет от яркой лампы, что на столе, странным образом обтекает его лицо, пряча в потемках особые приметы. Можно различить только седеющие волосы да оттопыренные уши. За креслом, придерживая человека без лица, стоят два очень крупных санитара.
Мы с Машкой в некотором замешательстве. Встреча с Садовником в священном для каждого русского мужика месте сулит неприятности. Как истина вспоминаются слова: вор должен сидеть в тюрьме, а псих — в отдельно изолированной палате. Желательно в наручниках.
— А что такого? — Иногда и старшим лейтенантам приходится шептать вопросы. У меня после ночевки горло еще не отогрелось.
Садовник не отвечает. Но по его напряженному телу видно, что он нас узнал. По причине неподвижности рук дрыгает ногами.
Санитар за его спиной вытаскивает из кармана халата ромашку и, издеваясь над больным, начинает без всякого порядка обрывать лепестки, роняя клочья на колени человека без особых примет. Садовник корчится, стонет, но тело надежно спеленато, и ничего нельзя сделать.
Угробов, кажется, весьма доволен произведенным эффектом. Смотрит на часы, тушит папиросу о стол и, не найдя приличной пепельницы, отдает окурок товарищу в халате.
— Молодцы! — говорит он. — Хоть раз в жизни вовремя явились. А ведь только позвонил в отделение. Быстро ж вы сумели.
— Мимо проходили, — бурчит Баобабова, не сводя глаз с затемненного лица сидящего в кресле. Угробов говорит: