Пустую тару переворачиваем на бок и залегаем за подготовленным укрытием. Остаточный холод приятно холодит разгоряченные летней ночью и тяжелой физической работой тела.
Затаиваемся.
Где-то скрипят половицы. Сквозняк нагоняют тоску. Оперу ночью не спится. Он охраняет страну. Преступники млеют от страха. Ночь не для них создана. Оперу ночью не спится. Только улыбка видна.
Баобабовой стихи нравятся, просит почитать еще. Но отказываюсь. Засада не свидание, не до песен.
— Лесик! Лесик?! — Мария жмется все ближе и ближе. Раскаленный бронежилет обжигает намокшую потом рубашку. — А ты, в самом деле, тарелку инопланетную сбил?
— Не сбил, а сама взорвалась.
Я, конечно, понимаю, Баобабовой страшно. Но если она считает, что, прижимаясь, нам будет страшно обоим, то глубоко ошибается. Не для того я в органы пришел, чтобы бояться.
— А какие они, инопланетяне? — шепчет Мария, хрустя рукояткой пистолета. Хорошо, что зубами не стучит. В такую жару зубами стучать, перед преступником навек опозориться.
— Нормальные ребята, — а вот у меня голос и в самом деле похрипывает. — Цвет у них, правда, не человеческий. Сыграла с ними природа-мать злую шутку. Но в целом приятные личности. Жаль, улетели. А ведь я с ними даже не попрощался. Обиделись, наверно.
— А за что обиделись?
— Да за пустяк, — в окно врезались первые капли ночного дождя. Где-то далеко запели грустную, даже заунывную песню цыгане. Плохая примета. — Не захотели они, Маш, налоги, как частные предприниматели, платить.
— А я слышала, что контрабанда.
— И это тоже, — киваю в темноте. В темноте все можно. — Девчонок иностранных к нам без пошлины переправляли. Вот и допрыгались. Нет, чтобы все по-человечески, по приличному. Что мы, звери, не выделили бы воздушный коридор братьям по разуму?
Сверкает яркой вспышкой молния. На короткий миг освещается лицо Баобабовой. Бледное и перекошенное.
— Ой, Лешка! А ты чего такой бледный и перекошенный?
Бабы, они и в органах бабы. Что с них взять?
Бушует в полную силу за окном гроза. Колотит в стекла ливень. Хлещут ветки, пытаясь достучаться до спящего капитана Угробова. Нет, не слышит их капитан. Не откроет ставни, не впустит испуганные ветки в дом. Опер, если он спит, то спит. А если работает, так, понятное дело, работает.
Закололо в правом боку. Не от предчувствия закололо. А от Машкиного бронежилета, к которому связка гранат прицеплена. Прямо в ребра упираются.
— Приготовься.
Машка верит с одного слова. Отодвигается. Трудно не верить молодому лейтенанту, который в одиночку завалил целую инопланетную банду. А молодой лейтенант, радуясь собственной находчивости, вздыхает свободно, полной грудью. Такому жизнь не учит. Такое с рождения дается.
Баобабова дергается всем телом, фашистская каска звякает об ее ухо. Баобабова затыкает мой рот мозолистой потной рукой. Чувствую ее горячее дыхание:
— В окно смотри! В окно!
Пересиливаю нехватку кислорода, до крови закусывая вовремя подставленную ладонь напарника. Вглядываюсь, куда просит Мария. В окно.
В блеске молний, в мельтешении веток, в подтеках воды на стекле, стоит на подоконнике черная фигура.
Ухает, проваливаясь в район аппендицита душа. Замирают, замораживаясь страхом, легкие. Рассыпаются мысли. И отчего-то, непонятно отчетливо, ощущается запах дождя.
То, что вижу, не может называться человеком. Люди не прогуливаются под дождем по подоконникам без зонтиков. И ни у кого из людей не может быть таких ярких зрачков. Словно далекий еще локомотив, приближаясь к конечной станции, предупреждает о несущейся навстречу многотонной смерти.
Ярко-ослепительная полоска молнии соприкасается с черной фигурой, обволакивает ее мелкой сеткой, проявляя на фоне мечущихся веток и струй темный силуэт. Широкие расправленные крылья, острые, короткие уши. И улыбка тонких губ, сквозь которые просвечивают острые отметины зубов.
— Стой! Стрелять буду!
Крик заглушает грохот грома. Кажется, распустился с невыносимым треском гигантский цветок.
Все происходит быстро. Не как при ускоренной перемотке. Гораздо быстрее. Еще быстрее.