– А это – тот самый паломник, о котором мы не столь давно говорили.
– Мы знакомы. – В глазах Миронега болгарин прочел сочувствие врача, профессиональное, но неискреннее.
– Знакомы, – эхом откликнулся Богумил, и ком слюны кулаком вонзился ему в горло.
Болгарин закашлялся, натужно выхаркивая из себя белесые брызги. Зайдясь в кашле, он согнулся, словно в поклоне перед почетными гостями. На покрасневших щеках выступили капельки пота, мелкие, как первая роса.
– Здоров ли ты? – участливо спросил Миронег, одновременно сильно шлепнув ладонью по спине болгарина.
– Вашими молитвами, – просипел тот в ответ.
Понял Богумил, что невпопад сказал явную глупость, подметил мелькнувшую в глазах Миронега искру смеха… Но слово, слово, будь оно неладно, было в начале, а значит, не воротить произнесенного. Богом было, к Богу и ушло, а нам ли, малым, требовать что-либо от Всевышнего?
– От наших молитв в этом городе и помереть недолго, – сказал Миронег, и Богумил решил, что время шуток ушло.
Миронег говорил не для окружающих, а словно для себя, продолжая не законченный в душе – есть ли она у него, язычника, подумалось болгарину – спор с самим собой.
– Нашел ли ты то, что искал, паломник? – спросил священник Кирилл. Безнадежно так спросил, отстраненно.
Равнодушно.
– Нет еще. Вот пищу приму, да и в путь, – Богумил постарался произнести эти слова как можно бодрее.
Он даже осмелился поднять глаза на богомерзкого язычника и колдуна.
Глаза у Миронега были как у гадюки, пригревшейся на солнце. Будь у змея, встреченного Евой, такой взгляд, гулять бы ей, так и не согрешившей, с Адамом по райским кущам по сей день.
– Не ходи в город, – сказал русич. – Не надо.
И священник мелко закивал и сказал, подтверждая:
– Оставайся, Божий человек, оставайся, незачем тебе топтаться зазря по жаре да в пыли.
– Но…
– Все знаю, сын мой! И про обет твой, и про то, что собрался молитвой душу свою очистить. Здесь вот, ежели пожелаешь, и помолись, а я исповедать могу. А вот причастить, извини, нечем, разве что вином сем кислым, от щедрот хозяина присланным. Нет другого вина для причастия, да и не будет его еще долго-долго.
– Разрушили последний христианский храм, – разъяснил Миронег не высказанное Кириллом. – Сегодня ночью и разрушили. Сам Кирилл случайно спасся.
– Милостью Божией избежал мученической участи. Или же Господь посчитал меня, грешного, недостойным мученического венца!
Ужас исказил лицо священника, вспомнившего, очевидно, ночные страхи. Кирилл затих, помедлив немного, поднес дрожащей рукой ко рту глиняную чашу, до половины наполненную вином. Выпил, чувствуя не вкус, а только прохладу на губах.
– А ты доволен, язычник? – не удержался от вопроса Богумил.
– Отчего же? – Миронег взял кувшин, отлил себе и болгарину. Немного подумав, плеснул и в чашу священника. – Человеку свойственно чтить богов. Отрекаясь от веры, он тем самым отказывается и от самого себя. Мы же, как этот кувшин, пустота внутри – неуместна. Жители Тмутаракани изгоняют из своего города Христа, но я не уверен, что на смену придет что-то лучшее. Отец Кирилл успел поведать мне достаточно, чтобы стало ясно, что сбываются мои худшие предчувствия.
– Чую, что зло грядет! – пьяным фальцетом выкрикнул Кирилл и уронил голову на потемневшие доски стола.
Холодные ветра задули с юга, словно мир уже перевернулся.
Видели сову, белым днем охотящуюся за полевой мышью. Слышали у стен самого Чернигова вой подступивших вплотную к пересохшему по летней жаре крепостному рву волков. Передавали из уст в уста о не успокоившихся в своих домовинах мертвецах, питавшихся кровью живых.
Странный араб, высокий и худой, словно не ел несколько дней, в запыленном халате и истертых сапогах, ходил из города в город, жадно роясь в монастырских вивлиофиках, куда пускали его сердобольные монахи, заслышав от поганого необычные слова: «Христа ради, покажите свои собрания!» Ради Христа – показывали. Араб жадно вчитывался в строчки в поисках только ему ведомого и угасал, не отыскав ничего.
И не знали люди, что однажды ночью от черниговских курганов оторвались в темное небо несколько странных птиц с человеческими головами. Ни шума крыльев, ни клекота не было слышно, когда стая развернулась к югу и скрылась в небытии, откуда и вышла.
А в ином мире Мученик повелел, чтобы его сняли с дерева.