– Я здесь.
Священник просил не покидать комнаты – Богумил и не собирался этого делать!
Миронег проснулся от предчувствия беды. Ладонь привычно метнулась к изголовью, пальцы охватили перевитую тонкой железной проволокой рукоять меча.
Постоялый двор спал. Из-за щелястой бревенчатой стены справа от двери доносился рокочущий, подобно морскому прибою, храп безвестного соседа Миронега. При таком сопровождении был совсем не слышен легкий скрип мягких подошв сапог хранильника.
От изложницы к двери.
Скрип, но иной. Отворилась дверь, и, стараясь ступать на носок, Миронег вышел в кольцевой коридор. Во внешней стене коридора еще при строительстве постоялого двора были прорублены небольшие оконца, через них тянуло ночной прохладой. Миронег, обувшийся, но оставшийся в неподпоясанной исподней рубахе, зябко поежился.
Нелепо было стоять вот так, полуодетым, но с мечом в руке, в коридоре, где подвешенный к стене у лестничного спуска светильник не столько разгонял, сколько, наоборот, сгущал темень.
Но ошибиться Миронег не мог.
Приученный сызмальства к творению не только добрых заговоров, но и черных заклятий, научившийся за многолетнюю лекарскую практику, что добро и зло суть едины, – спроси о том калеку, у которого отняли ногу, чтобы спасти жизнь! – познавший языческую мудрость, веками копившуюся ведунами, Миронег чувствовал зло.
Неосознанно.
Вставшими дыбом волосами на макушке.
Покалыванием в кончиках пальцев.
Миронег был как пес, завывший вдруг на луну.
Вот, кстати, и она заглянула сквозь небольшое окошко. Округлая. Присмотришься, сощурив глаза, – разглядишь на ней ухмыляющуюся по-скоморошьи рожу.
Лунный луч, бледно-голубой, как палец мертвеца, уткнулся в одну из дверей. Миронег невольно посмотрел в ту сторону и услышал.
Не шум, но шепот.
Плохой шепот. Нечеловеческий.
На древнем языке. Том самом, на котором Миронег не так давно у берега безымянной реки прочитал или даже прохрипел заклинание, ускорившее время и убившее половецкую погоню.
Для Миронега древний язык и зло были единым целым.
И хранильник, продолжая ступать больше на носок, крадучись пошел к преданной луной двери. Меч Миронег держал на излете, опущенным острием назад, чтобы в случае нежданного нападения сразу, на замахе, ударить кверху, вспарывая живот предполагаемого врага от паха до грудины.
Носком сапога Миронег попробовал дверь. Она неожиданно легко подалась, отойдя на палец вовнутрь, и хранильник, уже не церемонясь, толкнул сильнее.
Скрипнули протестующе давно не смазанные петли, и Миронег пардусом скользнул в комнату.
Меч змеей прошипел, рассекая прохладный ночной мрак, и уставился острием туда, где за металлической жаровней, усыпанной багровыми потрескивающими углями, на смятой кровати сплелись телами двое.
– Никогда не говори «никогда», – проговорил Миронег. – Вот и встретились сызнова, паломник!
Паломник Богумил сделал шаг навстречу греху, затем еще и еще. И грех шагнул навстречу, босой, простоволосый, в тонкой рубахе, облепившей искушение так, что добродетель смутилась и отступила. Грех держал в руке восковую свечу. Мерцающий огонек дрожал в глазах греха, как сердце в груди Богумила.
– Я… пришла…
И слов не стало.
Были руки, робко протянутые друг к другу в кромешной тьме, потому что задутая свеча покатилась куда-то под ноги, были два дыхания, смешавшиеся при первом, еще робком поцелуе, были тела, прижимавшиеся одно к другому все теснее и сильнее.
Был грех, и был экстаз, сродни – если это кощунство, так прости, Господи! – молитвенному. Было переплетение Света и Тьмы, божественного и дьявольского, что, собственно, и составляет нашу грешную жизнь, дарованную Всевышним.
Когда силы болгарина готовы были иссякнуть, девушка взяла инициативу на себя. Осторожно, но требовательно она перевернула любовника на спину, там погладила, тут поцеловала и, почувствовав воспрявшего партнера, впустила его в себя и задвигалась вверх-вниз с закрытыми глазами. Ее губы беззвучно шевелились, словно девушка пела в такт толчкам, то замедлявшимся, будто наслаждение любовью сменилось истомой сна, то ускорявшимися до болезненного для болгарина жжения в паху.