Итак, мы сидели за столом под кронами деревьев, а между нами, словно пресс-папье, лежал Пит. Передние лапы он положил на смятое письмо и щурил глаза, мурлыкая на басах, словно пчелы жужжали в клевере.
Оказывается, она уже знала, что Майлз женился на Белле — и слава Богу. Мне не хотелось бы первым сообщить ей об этом событии.
— Я знаю, — сказала она невыразительно. — Папа написал мне.
— Да, да.
Тут она взглянула на меня совсем не по-детски.
— Я больше не вернусь туда, Дэнни. Никогда не вернусь.
— Но… Послушай, Рикки-Тикки-Тави, я знаю, что ты должна чувствовать. Конечно, тебе нечего там делать… я бы с радостью взял тебя с собой, если бы мог. Но тебе придется вернуться. Он твой отец, и тебе только одиннадцать лет.
— Не придется. Он же не настоящий мой отец. Приедет бабушка и заберет меня с собой.
— Что? А когда она приедет?
— Завтра. Она живет в Браули. Я написала ей обо всем и попросилась жить у нее. Я больше не хочу жить с папой и этой… — В простое местоимение она вложила столько презрения, сколько иной взрослый не выжмет и из ругательства. — Бабушка ответила, что если я не хочу жить там, то и не должна. Он никогда не удочерял меня, а мой «официальный опекун» — бабушка, — она серьезно посмотрела мне в глаза. — Они ведь не могут силой забрать меня, правда?
Нет слов, чтобы описать мое облегчение. Все это время я думал, как уберечь Рикки от подчинения Белле и ее вредного влияния на протяжении… пары лет. Мне казалось, что после смерти Майлза Рикки придется жить бок о бок с Белл.
— Если он не удочерял тебя, то все права на стороне бабушки, и вы можете делать все, что задумали. — Я нахмурился и пожевал губу. — Но вам могут помешать. Тебя могут не отпустить к ней.
— А кто мне помешает? Я просто сяду в машину, и мы уедем.
— Не все так просто, Рикки. Здешнее начальство должно соблюдать правила. Твой отец — Майлз. Я имею в виду, что именно Майлз привез тебя сюда. Они отдадут тебя только ему, и никому больше.
Она выпятила нижнюю губу.
— Я не хочу к ней. Я хочу к бабушке.
— Да. И я помогу тебе — расскажу, как это лучше сделать. На твоем месте я не стал бы никому говорить, что собираюсь уезжать из лагеря насовсем. Скажи, что едешь с бабушкой на прогулку, а потом — только тебя и видели.
Она повеселела.
— Верно!
— И не собирай чемодан, а то они догадаются. Оставайся в этой одежде, возьми с собой деньги и то, что в самом деле нельзя бросить, но чтобы все уложилось в карманы. Надеюсь, у тебя здесь немного такого, что жалко оставить.
— Немного, — согласилась она и тут же грустно добавила. — Только вот мой новый купальник…
Невозможно объяснить ребенку, что бывают случаи, когда нужно плюнуть на весь багаж. Дети бросятся в горящее здание — лишь бы спасти куклу или игрушечного слона.
— Ммм… Рикки, а что, если бабушка скажет, будто вы хотите искупаться в Эрроухед, а потом пообедать в гостинице и пообещает вернуться с тобой к отбою? Тогда ты сможешь взять с собой купальник и полотенце. Но больше ничего. Сможет бабушка солгать ради тебя?
— Думаю, сможет. Да, конечно. Она говорит, что не будь невинной лжи, люди давно бы перегрызлись между собой. Но ложь, говорит она, нельзя употреблять во зло.
— Твоя бабушка — очень умная женщина. Надеюсь, вы так и сделаете.
— Так и сделаем, Дэнни.
— Вот и хорошо, — я взял многострадальный конверт. — Рикки, я уже говорил тебе, что должен уехать. И очень надолго.
— На сколько?
— На тридцать лет.
Ее глаза распахнулись шире всех человеческих пределов. Когда тебе всего одиннадцать, тридцать лет — это не просто «надолго», это значит — навсегда.