Я перевёл взгляд на сектанток, которые копошились у стала и делали вид, что меня здесь нет:
— Значит, решили таки остаться в селе?
Акулина промолчала, а Настасья фыркнула.
Кстати, в залитой светом горнице я, наконец, рассмотрел их нормально. Акулина была пухлощёкая и голубоглазая, чуть курносая правда, но это её не портило, с толстой пшеничной косой, Настасья — черноокой смуглянкой с румянцем на всю щеку. Цвет волос под платком я не разглядел. Но по логике она должна была быть брюнеткой. Красивые. Епифану во вкусе не откажешь.
— Так что с Софроном? — повторил Епифан.
— Зря, девчата, вы не уехали, — продолжал разговаривать с сектантками я, игнорируя Епифана. Да, я понимал, что его это выбешивает, но не хотел оставлять инициативу ему.
Он это понял и заорал:
— Я к тебе обращаюсь!
— Поздно уже, — зевнул я и сказал сектанткам, — пойду тогда домой, раз так.
Девушки промолчали, я развернулся, чтобы выйти, и уперся взглядом на двух здоровых мордатых сектантов, которые, как оказалось, стояли у меня всё это время за спиной. А я и не заметил.
— Не пойдёшь, — ехидно сказал Епифан. — И на вопрос ответишь. Если не хочешь без зубов остаться.
— А как же не ударь ближнего своего? — безбожно перевирая заповедь, развернулся я опять к Епифану.
— У нас свои законы и заповеди! — отмахнулся тот.
— Например гарем? — опять не удержался я, за что получил ощутимый тычок в спину.
— Это божественная миссия! — важно заявил Епифан, а я еле удержался, чтобы не рассмеяться.
Удар в спину был таким, что я полетел на пол, аж дух вышибло.
— Повторить вопрос? — Епифан принял из рук Настасьи кувшин с чем-то и надолго припал к нему.
— Нарываешься, — зло процедил я, ситуация стремительно выходила из-под контроля.
— Нарываюсь, — Епифан поставил кувшин на стол и отломил кусок запечённого гуся. — А вот ты до утра не доживёшь. Так что там с Софронием?
— С каким Софронием? — сделал удивлённый вид я.
— К которому ты хотел попасть с ними, — Епифан указал на Акулину куском гуся.
— Я не хотел с ними, — пожал плечами я, хоть и трудно это было изобразить на полу, — шел по селу спать в школу, меня окликнули эти две девушки, начали плакать, сказали, что идут к Софронию, попросили пойти с ними, потому что одним через лес боязно. Я согласился. Не привык бросать людей в беде. Тем более, женщин. Не по-христиански это.
— Он сказал, что весточка у него от отца Демьяна к Софронию, — наябедничала Настасья и бросила на меня злорадный взгляд.
Мда. Выслуживается, коза. А ведь всё равно всегда будет лишь на вторых ролях. Ну не любят мужики таких инициативных. Вон глуповатая и менее красивая Акулина у него в чине Марии-Магдалины, а Настасья — всего лишь Саломея-мироносица. Да и Гришка Караулов к Акулине ходил, а к Настасье всего лишь тщедушный Зёзик.
Словно почувствовав, что я думаю о ней, Настасья ехидно добавила:
— И это он нас подбивал убегать отсюда!
Вот корова. У меня даже слов не было. Я им жизнь спасал, а в результате вот она, благодарность.
Блин, я мог бы сейчас сказать всего два слова, о Зёзике и Гришке, как они епифановский огород перепахали, и капец бы было и Настасье, и Акулине. Причём очень большой капец. Но не стал. Дуры — они и в Африке дуры. Ну скажу я, и что из этого? Моя судьба от этого легче не станет, а вот они стопроцентно пострадают. А то что дуры они — ну так здесь ничего и не сделаешь.
Чёрт с вами, — подумал я и ничего отвечать не стал.
— А ну-ка, Пантелеймон, глянь-ка в торбе у него, что там за весточка Софронию?