— Чтоб мне с ним такое сделать, — вслух подумал маг, — чтобы на всю жизнь запомнил?
Митридан лежал перед ним, и только глаза его вращались в глазницах, напоминали подземные ключи, выбивающиеся на землю в обосоченном бочажке. Маг пнул врага носком сапога, но тут же вспомнил, что напрасно. Не чувствовал сейчас Митридан ничего и значит пользы от удара никакой не было. Правда душа его всё ещё была при нём, а значит, вместе с ней у него был страх.
«Пусть подрожит, — подумал маг. — Понимает ведь, что не убью… Или всё-таки убью?»
Ничего тот, конечно сейчас не понимал. Лежал безучастный как бревно и ждал, каким будет его будущее.
Конечно, проще всего было не развоплощать, а укупорить того в кувшин или в камень, и сунуть, куда подальше от любопытных глаз, но изысканности в этом не было никакой.
Для того, кто сидел в кувшине, тысячелетия проносятся единым мигом. Сам он это отлично помнил. Точнее не помнил. В памяти от его недавнего заточения в кувшине остались только два момента. Первый, когда он почувствовал чужую силу рядом с собой и второй — холод воды, когда он очутился посреди реки. Промежутка между этими ощущениями не было. Одно и без перехода сразу другое. Кроме того, на каждый кувшин всегда находился свой камень. Это тоже было правилом этой жизни.
Так что лучше было бы превратить его во что-то живое, что могло чувствовать боль, и ощущать течение времени.
А можно было бы оставить его прямо тут, и никто никогда более не вспомнил бы о сгинувшем где-то колдуне. Один удар меча и всё… Вон шейка-то какая тонкая и жилка на ней…
Игнациус прикинул, как это будет выглядеть и покачал головой. В этом было что-то людское, человеческое.
Смерть, как расплата за неприятности так же была в ходу у колдунов и магов, как и у людей, но особого шика в этом не было. Смертью врага нельзя будет похвалиться меж своими. Лучше придумать что-то такое, что когда-нибудь можно будет ввернуть в разговоре, и вызвать зависть товарищей по цеху. Он задумался, глядя в бегающие глаза пленника, перебирая свои возможности. Нет, нет, нет… А вот это? Это, пожалуй, подходило… Он засмеялся, закатывая широкие рукава. Такого, пожалуй, никто не делал. Только бы вспомнить всё, не перепутать…
Митридан произнёс заклинание, и тело колдуна зашевелилось, прямо на глазах рассыпаясь на части. Несколько мгновений каждая часть двигалась сама по себе — дрыгались ноги, рука, цепляясь пальцами за траву пыталась уползти в сторону… А потом, в мгновение, сквозь колдуна проросла трава, и он превратился в… кучу грибов.
Они стояли рядом друг с другом отличимые от настоящих грибов только вылупленными на Игнациуса от удивления глазами. Он и сам этому удивился, правда удержался и глаз не вылупил. Что-то он недоучёл. Да ладно…
— Хорошо получилось, — похвалил себя Игнациус. — Про глаза я, правда, не подумал, но и с ними тоже ничего вышло… Красавец.
Получилось самое то, что нужно! И живой, и не сбежит в добавок.
Оглянувшись, он пододвинул к себе мешок.
— Ты теперь гриб, — назидательно сказал маг, упиваясь победой. — А значит, людские привычки на грибные менять придётся… К тому же ты теперь к колдовству неспособный, а значит всё это…
Игнациус похлопал рукой по мешку.
— Это всё тебе без надобности, так что справедливым будет, если всё это я себе заберу, поскольку рядом оказался и мимо проходил.
Митридан, наконец, понял, ЧТО с ним стало, и заплакал. Маг, хмыкнув, нагнулся и утешительно погладил ближайший гриб по бархатной шляпке.
— Да ты не волнуйся, — утешил он его. — Ты думаешь, я насовсем беру? Нет! Что ты! Я только попользуюсь лет триста, а потом верну… Ну, если конечно ты сам к этому времени расколдуешься и если тебя за это время в суп не пригласят.
В глазах грибов мелькнула злоба, но Игнациус им только пальцем погрозил, как ребенкам.
— Как хорошо вышло, что у тебя глаза вылезли, а не зубы. А то загрыз бы? А? Загрыз?
Наверняка ведь было этим грибкам что ответить, только нечем.
Хоть ушей у гриба не было, но он и без ушей всё понял. Понял, но… Что он мог сделать? Только глазами сверкать. Такому как он даже зубами не скрипнуть…
Повернувшись к поверженному колдуну спиной — глаза не зубы — Игнациус достал Шар, подставку и жаровню. Теперь предстояло самое простое — отыскать разбойничью волчовку и её несчастного владельца.
Не прошло и десятка вдохов, как Шар стал рыжим, словно растёртая в пыль глина или прокалённый солнцем песок…
Горы песка тут имели своё название — барханы.
Они тянулись окрест, и только вдоль реки, по самому берегу, неширокой полосой, шагов в пять всего, лежал слой глины. Там и сям из неё торчали какие-то то ли ветки, то ли кусты, но даже они выглядели словно неживые — не зелёные, а коричневые какие-то и пахло от них…
Гаврила смотрел на всё это и ёжился с непривычки. Ни с лесом, ни с лугом, ни тем более с пашней это и рядом ставить было нельзя.
— Пустыня, — перехватив его взгляд, сказал Марк. Этому всё нипочём было. — Место тихое… Да и что рядом с водой идём, тоже хорошо. Не жарко.