Пленников будили хлыстами и тут же, на походных жаровнях, заковывали в ручные кандалы. К вони, пропитавший воздух, добавились новые запахи — пахло горелым волосом, палёной кожей. Патрикий Самовратский смотрел на эту суету со спокойствием человека, хорошо понимавшего, что это его не касается и что в их положении всякая перемена — это перемена к лучшему. Изменение давало этим людям надежду, которой у него уже не было.
Выглядев в толпе новых знакомых, он поднял руку, чтоб помахать, но построенные в ряд пленники тронулись вперёд и звон его цепей затерялся в общем звуке…
…Ветер гнал пыль, но после застенка воздух, хоть пыльный, но пахнущий морем, показался Гавриле лакомством. Он застыл в дверях, но тут же получил кулаком по спине. Тем, кто шёл следом, вонь подвала тоже надоела. Незлобно выругавшись, бывший свободный подданный Журавлёвского князя сделал ещё один шаг вперёд. Цепи на руках празднично звякнули, в такт звону, что висел в воздухе.
Узники выходили если не на свободу, то, по крайней мере, наружу. Солнце ударило по глазам до рези, до слёз. Веки смежились, не давая разглядеть, что ждёт впереди.
— Вот уж правда в темнице сидели, — сказал Гаврила, ногой нащупывая ступень впереди. — Ничего не вижу…
— Иди, иди, — пробурчал из-за спины Марк. — Заблудиться не дадут… Сейчас за рога и в стойло… Опомниться не успеем.
Звеня кандалами, они прошли несколько шагов. Нога нащупала ещё ступеньку, и кто-то зрячий сильно толкнул его наверх. Щёлкнул кнут, но никто не заорал от боли.
— По ступенькам вверх! — прокричал надсмотрщик. — До самого верха.
Нащупывая ногой ступени, Гаврила поднялся до самого верха. Там не высоко было — всего-то три ступени. Резь в глазах ослабла, и сквозь слёзы он разглядел широкий помост под ногами, фигуры с копьями по краям и море голов вокруг.
— Рынок, — сказал сзади Марк. Купеческие глаза каким-то чудом видели все.
— Чем торгуют?
Гаврила, так толком ничего и, не разглядев, глубоко вздохнул. Запах воды, наполненный чем-то едким, бодрящим бил в нос, да и голод заставлял думать о еде.
— Рыбой что ли?
— Скотом, — мрачно сказал купец. — Двуногим…
Гаврила не понял, только ещё раз вздохнул поглубже, стараясь уловить знакомые запахи.
Марк услышал вздох, не сдержался и добавил.
— Рабами тут торгуют. Обычное дело…
Дело шло своим чередом: каждый из тех, кто командовал или стоял с кнутом, знал, что нужно делать — ведь те, кого продавали на этом помосте, были тут далеко не первыми.
Скованных по пятеро пленников выводили на помост, и толпа тут же взрывалась криками. Темнокожие людишки бегали вокруг, то ругались, то били друг друга по рукам, заключая сделки. Солёный ветер толкал их, рвал просторные одежды.
— Ну, будешь? — спросил Марк. — Самое время… А то продадут вон тому, щербатому.
Он выразительно пожевал. Гаврила сообразил, что тот опять про корешки.
— Отстань.
— Верное дело, — прошипел купец. — Цепи порвём, смуту устроим, рабов освободим и в порт… Корабль захватим…
Гаврила молчал.
— А то, может, и в гарем продадут…
Гаврила вздрогнул, вспомнив вчерашнюю историю, посмотрел по сторонам.
— Да ладно тебе… Обойдётся.
Он передёрнул плечами и опять ухватил волчевку у горла.
— Ну, смотри, — отчего-то весело сказал Марк. — Не прогадай…
На краю помоста стояло сооружение, которое Гаврила принял за длинную лавку. Половинка бревна, шагов двадцать длинной, местами окованная железом, стояла на нескольких невысоких столбиках.