— Так ты не разводишься, а вступаешь в наследство, за полгода может подсыпать тебе наследничков, — он смеется. — Затейник был твой муж, не известно, сколько он там ЭКО сделал, может по всей стране ездил и баб уговаривал.
Меня от такой перспективы даже в пот бросило.
— Да, муж был еще тот затейник, а мне говорил, что любит и детей ему не надо, — печально отвечаю.
Вечер проносится незаметно, не принося мне никаких неприятных известий.
Мне позвонил Богдан.
— Привет, родная, как ты? Мне Рашид рассказал…
Я слушаю его, и слезы катятся по моим щекам, как я рада услышать его голос.
— Родная, ты что, плачешь?
— Богдан, скажи мне, а кто эта женщина, что взяла вчера трубку? — на миг в трубке повисает тишина.
— Ты из-за этого плачешь? — удивляется Богдан. — А я надумал всякого, ты вчера мне так сухо ответила и бросила трубку. Василиса, это кто-то из моих родственников взял трубку, или тетя или сестра. Я живу у родни в гостях. Скоро я познакомлю тебя с ними.
Его голос бодр и весел, и меня отпускает. Господи, вот надумаю же я всякого.
Но следующий день подкидывает мне такое, отчего мои глаза лезут на лоб.
Глава двадцать третья
Не принесли облегчения и все последующие дни.
На работе был аврал. Каждый день звонили знакомые и спрашивали, когда будут хоронить Стаса. А его тело не отдавали, ссылаясь на следствие.
Мне казалось, что за это время можно изучить его тело вдоль и поперек по миллиметру, но у следствия были свои мотивы.
Наконец мне позвонили и сказали, что тело может быть похоронено.
Я бы не справилась. Просто бы надломилась и сломалась, как та долбаная игрушка, которую сломали дети.
Но прилетел Богдан. Плечо подставил Лев. А со мной всюду ходила Вера.
И вот мы уже в храме, где отпевают моего мужа.
Он лежит в лакированном гробу, страшный порез на шее прикрыт воротничком белой рубашки, лицо бледное, восковое, нос заострился. Волосы зачесали ему назад, он так никогда не носил. Через лоб тянется черная лента с церковной вязью. В ногах куча венков из живых цветов, обернутых траурной лентой. Поп ходит вокруг и поет, размахивая кадилом, которая источает удушливый аромат.
В толпе какая-то баба завывает дурниной: Зачем ты покинул меня, Стасик.
Кто-то пытается ее заткнуть, но только еще больше распаляет.
Рассматриваю толпу. Мужчины и женщины в черном и траурном. Кто-то знаком мне, кто-то не очень, может, виделись пару раз на совместных мероприятиях, но я даже имен не помню. Справа, вместе со мной, стоят официальные лица. Здесь и мэр, и высшие чины из министерства, рядом с ними толкутся охранники. Рядом со мной Вера и Богдан. По другую сторону от нас стоят совсем уж незнакомые мне люди. Прямо возле гроба моя подруга Ната, как всегда красива, даже в траурном наряде. Черное ей идет, и эта черная сетчатая шляпа с огромными полями и черные перчатки на руках. Красивая и изысканная, она даже в черном притягивает к себе взгляды. То и дело замечаю, как из толпы кто-нибудь пялится на мою теперь уже бывшую подругу.
Свеча в руке плавится, воск капает на защитный колпачок, что вставили мне в руку. Я настолько в прострации, что не могу даже мысли собрать в кучку. Из этого состояния меня вывел шёпот за моей спиной.
— Не успела мужа похоронить, а уже с любовником…
— Так они вроде разводились? — голос за моей спиной мне не знакомый.
— Так он ее хотел бросить, потому что она пустышка! — это одна из жен чиновников.
— Да вы что? А говорят он стрелял холостыми, ни одна баба евойная не забеременела, — первый голос принадлежал явно тетушке преклонных лет.
— Врут, — раздался четвертый голос, — он сделал своей любовнице ЭКО, поэтому и на развод побежал.