Володя спустился на несколько шагов, наклонился — и вытащил автобус из кустов. Он был красного цвета, явно старой еще советской модели с отломанной дверцей и без переднего колеса.
— Автобус бо-бо, — со слезами в глазах говорил мальчик, — бобо, ему больно, его надо лечить, сына, лечить…
— Да, конечно… — Володя в задумчивости погладил автобус по царапине-ранке, — сейчас все пройдет, мы его смажем йодом, и он выздоровеет.
— Нет, он умирает, умирает, — вдруг заплакал малыш, — слышишь, сын, умирает!
— Кто? Как ты сказал?
— Сына, спаси его, автобус умирает!
— Папа, нет… как же так… ты…
— Умирает, слышишь, сынок!
— Нет, … он не умрет, я… ты не умрешь, я… — говорил он.
— Обещай, что нет, что никто никогда не умрет, обещай, сына!
— Я…
— Смерти нет? Нет ее, сыночка, нет? — глазами, полными боли и слез, смотрел на него ребенок-отец.
— Нет, папочка… нет, — мотнул Володя головой, холодея.
— Обещаешь?!
— Да… Ее нет, в самом деле нет, честно…
И ему тоже захотелось громко, космически зареветь. Но Володя сдержался, каким-то ясным отсветом своего сознания понимая, что он не может сделать это при отце.
— Папа? Ты?
— Я, сына… Автобус…
Владимир вытащил из кармана платок, будто в сомнамбуле, не отрывая глаз от ребенка, завернул автобус в платок и стал его младенчески покачивать.
— Вот, видишь, папа… — проговорил он, — все хорошо. Автобус выздоравливает, хорошо…
— Выздоравливает, сына, да?
— Конечно. Он спит. Автобусу надо поспать, видишь — у него глазки закрыты?
— Вижу, сына…
Владимир осторожно положил спящий автобус на траву, подложил ему под голову подушку из сорванных лопухов.
Малыш успокоился, сопя носом, подошел к Володе и протянул руки. Володя подхватил его, легко поднял, но замешкался, потому что никогда не держал детей на руках. Но мальчишка неожиданно ловко и уютно устроился, прижался к нему, положил голову на плечо и ткнул пальцем в небо, крича:
— Смотри, сына, смотри, там, далеко, самолетик летит!
Владимир посмотрел и увидел белый след от летящего самолета.
Только теперь он отчетливо осознал, что на его руках сидит его отец. Маленький человечек, в которого превратился взрослый пожилой мужчина.
— Папа, ты… как же это… ты теперь стал такой?
— Пися хочу, — буднично буркнул отец и заелозил в его руках.