Декабристы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

На следствии было показано, что В. Ф. Раевский говорил: «Между солдатами и офицерами не должно быть различия, а равенство должно быть, потому что природа создала нас одинаковыми… кто дал вам право наказывать солдат? Они такие же люди, как и мы».

Капитан Надежный показал, что «во время происшествий италианских неоднократно видел… как Раевский при чтении журналов в квартире аудитора Круглова восхищался и изъявлял желание, чтобы такие новости завести и в России». В вытребованных Следственной комиссией «географических» тетрадках ланкастерской школы значилось: «Конституционное правление есть то, где народ под властью короля или без короля управляется теми постановлениями и законами, кои он сам себе назначил, и представители от народа охраняют святость своих законов. Это правление есть самое лучшее, новейшее». Раевский не скрывал своего сочувствия семеновскому восстанию: сейчас же после него он говорил публично: «Семеновцы — молодцы!», «Жаль, что меня там не было, я бы их поддержал». Своих солдат он призывал с оружием в руках идти «за Днестр». Раевский пользовался огромной популярностью среди солдат. Вся его агитация была явно направлена к подготовке военного выступления.

Записка Раевского «О солдате» — замечательный документ революционной мысли декабристов. «Участь благородного солдата всегда почти вверена жалким офицерам, из которых большая часть едва читать умеет, с испорченной нравственностью, без правил и ума. Чего же ожидать можно?». Солдат «клянется царю и службе на 25 лет сносить труды и встречать мученья и смерть с безмолвным повиновением. Клятва ужасная!! Пожертвование, кажется, невозможное!»

Побеги солдат из царской армии Раевский находил «извинительными», поведение жестоких начальников — «беззаконным насилием», а самих начальников — «тиранами» солдат.

В записке скрыто проведена мысль, что правильным выходом из тяжелого положения является вооруженная борьба, восстание.

Важно отметить, что Тульчинская управа находилась в постоянных сношениях с Кишиневской. В ноябре 1820 г. Раевский писал своему другу Охотникову: «Я не был в Одессе, не получал ниоткуда никаких известий и сам прекратил со всеми переписку, ибо на два письма не отвечал в Тульчин ни слова. Но знаю и ведаю, что все идет хорошо, и, соглашаясь с твоими же словами, я теперь у моря жду погоды!»[26]

Пестель не менее трех раз приезжал в Кишинев, виделся с Михаилом Орловым. Как раз в год основания Южного общества с Пестелем несколько раз виделся Пушкин. Он оставил 9 апреля 1821 г. такую запись в своем кишиневском дневнике: «Утро провел с Пестелем: умный человек во всем смысле этого слова: «Моn соеur est matérialiste, mais ma raizon s’y refuse». Мы c ним имели разговор метафизический, политический, нравственный и проч. Он один из самых оригинальных умов, которых я знаю»[27].

Как настойчиво думала о военном выступлении Кишиневская управа, видно и из материалов, касающихся пребывания Пушкина в Кишиневе, а также из его стихов этого времени. Генерала П. С. Пущина, находившегося в дружеских отношениях с Пушкиным, прочили в русские Квироги. Пушкин писал о нем:

В своем дневнике князь П. Долгоруков (не декабрист), нередко встречавшийся в Кишиневе с поэтом, свидетельствует о частых посещениях Пушкиным Орлова и генерала Пущина. Он ярко характеризует враждебные ему атмосферу вольнодумства и темы их политических разговоров. Одна из записей дневника гласит: «За столом у наместника [Инзова] Пушкин, составляя, так сказать, душу нашего собрания, рассказывал по обыкновению разные анекдоты, потом начал рассуждать о Иаполеонове походе, о тогдашних политических переворотах в Европе и, переходя от одного обстоятельства к другому, вдруг отпустил нам следующий силлогизм: «Прежде народы восставали один против другого, теперь король неаполитанский воюет с народом, прусский воюет с народом, гишпанский — тоже; нетрудно расчесть, чья сторона возьмет верх». Глубокое молчание после этих слов. Оно продолжалось несколько минут, и Инзов перервал его, повернув разговор на другие предметы». Этот расчет на успех западноевропейского движения связывался с резкой критикой крепостнической России. «Наместник ездил сегодня на охоту с ружьем и собакою. В отсутствие его накрыт был стол для домашних, за которым и я обедал с Пушкиным. Сей последний, видя себя на просторе, начал с любимого своего текста о правительстве в России. Охота взяла переводчика Смирнова спорить с ним, и чем более он опровергал его, тем более Пушкин разгорался, бесился и выходил из терпения. Наконец, полетели ругательства на все сословия. Штатские чиновники — подлецы и воры, генералы — скоты большею частию, один класс земледельцев почтенный. На дворян русских особенно нападал Пушкин. Их надобно всех повесить, а если б это было, то он с удовольствием затягивал бы петли»[28].

Хотя Михаил Орлов и уехал из Москвы, заявив о своем выходе из организации, но все же не порвал связей с декабристами. Он был непосредственно оповещен ими, что закрытие организации фиктивно и что под прикрытием этого постановления возникнет новая форма тайного общества. В силу всего этого приобретает особую важность вопрос: существовала ли кишиневская организация после Московского съезда или она распалась в связи с выходом из Союза благоденствия Михаила Орлова?

Она, несомненно, существовала. Это доказывается многочисленными фактами, связанными с делом «первого декабриста» Владимира Раевского. Важнейшие документы программного значения — записки Вл. Раевского — датируются временем после Московского съезда. Записка «О солдате» относится к январю 1822 г., записка «О рабстве крестьян» писалась с июля 1821 г. по февраль 1822 г. Знаменитый революционный приказ Михаила Орлова по 16-й дивизии, отдающий под суд майора Вержейского, капитана Гимбута и прапорщика Понаревского за жестокое обращение с солдатами, также датируется 6 января 1822 г. Активная и планомерная агитационная деятельность Вл. Раевского и Охотникова в ланкастерских школах относится к периоду с весны 1821 г. до времени ареста Раевского (6 февраля 1822 г.).

После Московского съезда слежка за подозрительными элементами еще более усилилась. В Коренном совете Союза благоденствия оказался предатель — М. К. Грибовский, который написал правительству подробнейший донос о тайном обществе. В мае 1821 г. этот донос А. X. Бенкендорф, будущий шеф жандармов, передал Александру I. По-видимому, вместе с доносом была передана императору и первая часть «Зеленой книги», которую тот по прочтении дал для ознакомления цесаревичу Константину (тот даже возил ее в Варшаву). Но судебного дела не последовало по той причине, что факт продолжения деятельности тайного общества после Московского съезда 1821 г. остался неизвестным доносчику; он сообщил об обществе как о ликвидировавшемся и добавил, что «при судебном исследовании трудно будет открыть теперь что-либо о сем обществе: бумаги оного истреблены и каждый для спасения своего станет запираться». Правительство Александра I воздержалось от судебного следствия, но усилило наблюдение за названными в доносе людьми. Среди них было имя Михаила Орлова. Шпионы внимательно следили за ним, и случай, который можно было использовать как повод для отстранения его от командования, скоро представился. Случай этот был для царского правительства чрезвычайно тревожным: солдатская масса начала заявлять о своих правах, проявлять инициативу и оказывать сопротивление начальству. В декабре 1821 г. в одной из рот Камчатского полка, входившего в состав 16-й дивизии, произошли волнения. Полк был расквартирован около Кишинева. При сборе полка на инспекторский смотр одна из рот полка остановилась в десяти верстах от города; подошло время получать провиант; артельщик роты, получив ассигновку, отправился в город и, так как людей кормили на квартирах, продал провиант, как эю и полагалось делать в таких случаях. Возвратясь в деревню, он не явился к капитану — командиру роты, так как хотел всю вырученную сумму полностью сохранить для солдат. «Экономические деньги» за провиант полагалось частью раздавать на руки, частью причислять в артельные суммы; ротные же командиры обычно пользовались этими деньгами для себя, что вызывало ропот солдат. Капитан узнал, что артельщик вернулся, послал за ним и потребовал деньги, но тот объявил ему, что «рота не приказала отдавать ему, а распределила их по капраль-ствам». Возмущенный капитан велел приготовить палки, но когда вестовые вывели артельщика для наказания, солдаты ворвались во двор и потребовали отмены наказания. Капитан отказался выполнить их требование; тогда солдаты закричали, что наказывать не дадут, так как «артельщик исполнил их приказание», вырвали у вестовых палки, переломали их, а артельщика увели с собой. Испуганный событиями капитан через своего денщика «представил роте, что может ожидать ее, когда все это огласится». Последствием было «примирение» капитана с ротой. Прошло дней десять. На инспекторском смотре случай этот стал известен Орлову. Расследование его Орлов поручил бригадному командиру П. С. Пущину, а сам уехал в Киев. «Грядущий Квирога» не торопился с расследованием. Между тем события в полку стали известны высшему начальству, в Кишинев нагрянул корпусный командир Сабанеев и стал производить расследование. Примечательна та быстрота, с которой начальство связало происшествия в Камчатском полку с пропагандой Раевского в армии через ланкастерские школы: очевидно, сведения о пропаганде уже давно были в распоряжении начальства.

Неоценимую услугу Южному обществу оказал в то время А. С. Пушкин. Он жил на квартире наместника Бессарабии Инзова, и ему удалось подслушать разговор Инзова с корпусным командиром Сабанеевым о готовящемся аресте Владимира Раевского. Пушкин тайно предупредил своего друга, и тот успел уничтожить многие компрометирующие бумаги. 6 февраля 1822 г. Раевского арестовали по обвинению в пропаганде среди солдат.

Этот арест мог бы привести к провалу всей организации, но этого не случилось. Раевский проявил удивительную стойкость: заключенный в тюрьму, подвергавшийся при производстве судебного дела «не только строгим, но и жестоким средствам», он все же не выдал никого.

писал Раевский из тюрьмы товарищам.

Четыре года он провел в тюрьме под угрозой смертного приговора, прошел через пять военно-судебных комиссий и только после восстания 1825 г. следствие по делу декабристов начало выяснять его роль в тайном обществе. Лишь в 1827 г., через два года после восстания, дело его было закончено. Он был лишен чинов и дворянства и сослан в Сибирь на поселение (в село Олонки близ Иркутска).

Следствие над солдатами Камчатского полка было спешно закончено, и 20 февраля 1822 г, — через две недели после ареста Раевского — в Кишиневе была произведена расправа. Описание ее мы находим в дневнике П. Долгорукова, очевидца казни: «У Аккерманского въезда против манежа… происходила торговая казнь. Секли кнутом четырех солдат Камчатского полка. Они жаловались Орлову на своего капитана, мучившего всю роту нещадно, и сами, наконец, уставши терпеть его тиранство, вырвали прутья, коими он собирался наказывать их товарищей. Вот, как говорят, вся их вина… При собрании всего находящегося налицо здесь войска, тысяч около двух, прочитали преступникам при звуке труб и литавр сентенцию военную, вследствие коей дали первому 81, а прочим трем по 71 удару… При мне сняли с плахи первого солдата, едва дышащего, и хотели накрыть военною шинелью. Всякий понесший уже наказание преступник вселяет сожаление, но полковой командир Соловкин закричал: «Смерть военная, не надобно шинели, пусть в одной везут рубахе». На другом конце солдат простой не мог быть равнодушным зрителем. Он упал, и его вынесли за фрунт». В дневнике есть примечание, что первый из наказанных солдат и еще один его товарищ «через двое суток померли»[29].

Понятно, как накалялась в подобной атмосфере ненависть солдат к начальству и как зрели в этой атмосфере планы военного переворота, разрабатываемые декабристами.

Орлов был отставлен от командования дивизией, — это был, после ареста Раевского, второй сильнейший удар для тайного общества. Орлов требовал формального суда, дело его затянулось и кончилось лишь 18 апреля 1823 г. приказом «состоять по армии», т. е. он был отстранен от дел и оказался под полицейским надзором.

Таким образом, первый год существования Южного общества прошел тревожно. После ареста Раевского общество было на волосок от гибели. Можно было каждую минуту ожидать ареста членов тайного общества и провала всей организации. Однако и в этой трудной обстановке южные декабристы провели большую работу.

«РУССКАЯ ПРАВДА» П. И. ПЕСТЕЛЯ

Уже говорилось о том, какое большое значение придавали декабристы созданию конституционных проектов. Глава Южного общества П. И. Пестель годами трудился над проектом своей конституции. Ее вопросы и предложенные им решения неоднократно обсуждались в Южном обществе. В чем же она состояла?

Пестель был сторонником диктатуры Временного верховного правления во время революции, считал диктатуру решающим условием успеха. Диктатура, по его предположениям, должна была длиться 10–15 лет. Его конституционный проект «Русская Правда» был наказом Временному верховному правлению, облеченному диктаторской властью. Полное название этого проекта гласит: «Русская Правда, или Заповедная Государственная Грамота Вели кого Народа Российского, служащая заветом для усовершенствования Государственного устройства России и содержащая верный наказ как для народа, так и для Временного Верховного Правления».

Конституционный проект Пестеля «Русская Правда» был плодом длительного и упорного труда. Пестель получил блестящее образование и, по собственному признанию, «особенную имел склонность к политическим наукам», «пристрастился к ним». Работа Пестеля над конституционным проектом длилась почти десять лет.

Пестель собрал у себя обширную политическую литературу. Его конституционный проект показывал, что он был в курсе движения политической мысли своего времени. Друг Пестеля, секретарь Южного общества Н. И. Лорер вспоминает: «Квартиру он [Пестель] занимал очень простую, — на площади, против экзерцицгауза, — и во всю длину его немногих комнат тянулись полки с книгами, более политическими, экономическими и вообще ученого содержания, и всевозможные конституции. Не знаю, чего этот человек не прочел на своем веку, на многих иностранных языках».

Конституционный проект Пестеля не только многократно обсуждался на заседаниях и съездах руководителей Южного общества, но и к самой работе над текстом проекта привлекались отдельные члены общества. Юш-невский признавался на следствии, что он кое-где «переправлял слог» «Русской Правды», но, очевидно, речь шла не только о стиле в узком смысле слова, но и о содержании; вносили свои поправки и другие декабристы; отдельную главу было поручено писать Сергею Муравьеву-Апостолу. На Киевском съезде 1823 г. основные положения «Русской Правды» были обсуждены и единогласно приняты руководителями Южного общества. Таким образом, «Русская Правда», представляя собой плод огромного личного труда Пестеля, в то же время является идейным памятником целой революционной организации, обсужденным и принятым единогласно. Это — крупнейший памятник революционного прошлого первой четверти XIX в.[30].

Свой проект Пестель назвал «Русской Правдой» в память древнего законодательного памятника Киевской Руси. Он хотел этим названием почтить национальные традиции и подчеркнуть связь будущей революции с историческим прошлым русского народа. Название это од дал своему проекту лишь в 1824 г., раньше проект не имел названия.

«Русская Правда» согрета глубокой любовью к Родине, которую Пестель ценит превыше всего. «Любовь к Отечеству — сей источник всех государственных добродетелей и сия сильнейшая подпора существования и благодействия царств», — писал он в одном из ранних набросков своего конституционного проекта.

Пестель придавал большое тактическое значение «Русской Правде». Революцию нельзя было, по его мнению, успешно совершить без готового конституционного проекта. Понятно, что по мере приближения срока, назначенного для восстания (сроки эти часто менялись), все острее чувствовалась необходимость в скорейшем окончании «Русской Правды»; «от меня часто требовали ею поспешить», — показывал Пестель на следствии.

Особенно тщательно разработал Пестель мысль о Временном верховном революционном правлении, диктатура которого, по Пестелю, была оплотом от «ужасов безначалия» и «народных междуусобий», которых он хотел избежать. Декабристы называли этот период «роковым временем». Немедленное установление диктатуры Временного правительства после переворота и наличие готового «верного наказа» Временному верховному правлению — «Русской Правды» обеспечивало, по мнению Пестеля, нужный ход событий в самое опасное для революции время — с момента революционного военного выступления до момента установления республики и введения в действие новых революционных учреждений.

[26] Красный архив, 1925, т. 6(13), с. 302.

[27] Пушкин А. С. Полн. собр. соч. М., 1936, т. 6, с. 393. Пушкин передает здесь по-французски слова Пестеля: «Сердце мое за материализм, но разум мой от этого отказывается».

[28] Долгоруков П. И. 35-й год моей жизни или два дни ведра на 363 ненастья. — В кн.: Звенья. М., 1951, т, 9, с. 88, 99—100.

[29] Долгоруков П. И. Указ, соч., с, 43–44,

[30] «Русская Правда» П. И. Пестеля опубликована в 7-м томе документального издания «Восстание декабристов».