Голая обезьяна. Людской зверинец. Основной инстинкт: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

У многих людей есть такие слабые места, которые скорее старые друзья, чем враги, так как они предупреждают о перенапряжении и сигнализируют, что пора остановиться во избежание чего-то худшего. Если, как часто бывает, людей убеждают в необходимости излечиться от этих незначительных недомоганий, им не следует бояться того, что они лишатся заблаговременного предупреждения, – можно гарантировать, что вскоре место излеченного старого займет какой-нибудь новый подобный симптом. В медицине такое явление носит название «меняющийся синдром».

Причину страданий членов суперплемени от такого перегруженного состояния понять довольно просто. Как вид мы изначально были крайне активны и пытались узнать как можно больше из-за своих особых потребностей к выживанию – нашим охотящимся предкам досталась непростая роль. Сейчас же, несмотря на то что окружающая среда практически находится под контролем, мы все еще обременены нашей древней системой, заставляющей нас быть крайне деятельными и не менее любопытными. И хотя мы уже достигли той стадии, когда, казалось бы, можно позволять себе почаще прилечь и подольше отдыхать, так нет же – мы не можем, вместо этого мы вынуждены вести борьбу за стимул! Поскольку эта борьба для нас дело новое, мы ведем ее еще не очень-то умело: то заходим слишком далеко, то делаем недостаточно, а это значит, что как только мы чувствуем переизбыток стимулов и активности или их недостаток, то сразу же пытаемся избавиться от любой из этих крайностей и заняться чем-то, что должно опять привести нас к золотой середине оптимальных стимулов и оптимальной активности. Наиболее удачливые оказываются в состоянии сохранять равновесие; остальных же заносит то в одну, то в другую сторону.

В определенной степени нас выручает то, что мы медленно приспосабливаемся. Мирно и спокойно живущий сельский житель привыкает к такому образу жизни. Если бы занятой горожанин внезапно попал в этот мир тишины и спокойствия, ему вскоре стало бы невыносимо скучно. Если бы сельский житель оказался в центре суматошной и хаотичной городской жизни, очень скоро она показалась бы ему полной стрессов. Если вы житель города, то вам хорошо бы провести выходные на природе (это действует как дестимулятор), а если вы живете в сельской местности, то для стимуляции совсем неплохо побыть денек в городе – это удовлетворяет принципу равновесия в борьбе за стимул. Но стоит задержаться в непривычной среде подольше – и баланс будет потерян.

Интересно то, что мы испытываем гораздо меньше сочувствия к человеку, которому не удалось приспособиться к низкой ступени деятельности, чем к тому, кто не смог привыкнуть к высокой. Скучающий и бездеятельный человек раздражает нас больше, чем беспокойный и обремененный заботами. Оба не смогли разумно повести борьбу за стимул, оба, скорее всего, станут раздражительными и озлобятся, но мы больше склонны простить того, кто перенапрягся. Причина заключается в том, что именно повышение уровня на, казалось бы, недосягаемую высоту способствует, среди прочего, нашему культурному прогрессу. Именно те, кто вновь и вновь пытается познать то, что нас окружает, станут величайшими новаторами и изменят мир, в котором мы живем. Тем, кто в борьбе за стимул лучше сохраняет равновесие и добивается большего успеха, безусловно, тоже удастся что-то открыть, но, скорее всего, это будут новые вариации на старые темы, а не кардинально новые принципы. Впрочем, эти индивиды будут более счастливы и лучше приспособлены к жизни.

Может быть, вы помните, что в самом начале я упомянул, что ставки в игре необычайно высоки: мы ставим на кон свое счастье, а иногда и рассудок. Из этого следует, что чересчур любознательные новаторы должны быть относительно несчастны и даже иметь склонность к психическим заболеваниям. Принимая во внимание цель борьбы за стимул, мы можем предсказать, что, несмотря на их величайшие достижения, жизнь таких мужчин и женщин зачастую очень непроста и неспокойна. В подтверждение этого у истории есть масса примеров. Упрямство и беспокойное поведение таких людей требует от нас особого терпения. Мы интуитивно чувствуем, что это неизбежные последствия той неуравновешенности, с которой они ведут борьбу за стимул, но в следующей главе мы увидим, что далеко не всегда оказываемся столь понимающими.

7

Взрослый ребенок

Детские игры во многом похожи на борьбу взрослых за стимул. Родители ребенка берут на себя заботу о его выживании, и поэтому у него остается масса неизрасходованной энергии, сжиганию которой и способствуют игры. Но есть здесь и некоторые различия. Как мы уже знаем, у взрослых существуют различные способы ведения борьбы за стимул, один из которых заключается в изобретении новых моделей поведения. В игре этот элемент гораздо сильнее; для растущего ребенка практически любое производимое им действие есть не что иное, как новое изобретение. Наивность ребенка, недостаточное знание окружающей среды заставляют его включиться в бесконечный новаторский процесс. Для ребенка все новое, каждый этап игры несет какие-нибудь открытия: познание самого себя, своих способностей и возможностей, а также обретение новых сведений об окружающем мире. Вовсе не обязательно, что целью игры станет развитие изобретательности, но все же это одна из основных ее черт и наиболее ценная награда за победу.

Исследования и изобретения детства обычно незначительны и мимолетны. Сами по себе они мало что значат, но если с течением времени удается сохранить способность удивляться, любознательность, желание искать, находить и познавать, с тем чтобы вести более зрелую борьбу за стимул, оставляющую в тени менее стоящие альтернативы, тогда можно считать, что выиграна одна из важнейших битв – битва за творчество.

Многие ломают голову над секретом творчества, я же придерживаюсь той точки зрения, что в своей основе это не что иное, как распространение важных качеств ребенка на взрослую жизнь. Ребенок задает новые вопросы, взрослый отвечает на старые, взрослый ребенок находит ответы на новые вопросы. Ребенок изобретателен, взрослый продуктивен, взрослый ребенок продуктивен в своей изобретательности. Ребенок открывает для себя окружающий мир, взрослый его формирует; взрослый ребенок формирует свои открытия, упорядочивает и подкрепляет их доказательствами – он творит.

Этот феномен стоит изучить более подробно. Если молодого шимпанзе или ребенка поместить в комнату, где есть одна-единственная знакомая ему игрушка, он, поиграв какое-то время, потеряет к ней всякий интерес. Если ему дать, скажем, пять знакомых игрушек, он будет играть то здесь, то там, перемещаясь от одной игрушки к другой. К тому моменту, когда он вернется к первой, она опять покажется ему новой и на какое-то время достойной внимания. Если же ему предложить незнакомую, абсолютно новую игрушку, она сразу же поглотит все его внимание и вызовет сильное эмоциональное возбуждение.

Реакция на новую игрушку и есть первый основной элемент творчества, но это лишь одна стадия процесса. Сильное желание человека как представителя вида делать открытия заставляет нас исследовать новую игрушку и подвергать ее всем испытаниям, какие только приходят в голову. Как только мы заканчиваем наши исследования, незнакомая игрушка становится знакомой, и тут вступает в силу наша изобретательность, которая и помогает использовать эту игрушку (или то, что мы узнали благодаря ей) для постановки и решения новых проблем. Если путем сопоставления опыта, полученного от различных игрушек, мы смогли увидеть нечто большее, чем то, с чего начали, наш подход можно назвать творческим.

Если молодого шимпанзе поместить в комнату, где есть, ну, скажем, обычный стул, он прежде всего начнет исследовать этот предмет: дотрагиваться до него, бить по нему, кусать, обнюхивать и залезать на него. Через некоторое время все эти беспорядочные действия станут более структурированными. К примеру, он может начать прыгать через стул, используя его в качестве гимнастического снаряда: он «изобрел» гимнастического коня и «придумал» новое гимнастическое упражнение. Он и раньше умел перепрыгивать через различные предметы, но делал это несколько иначе. Сопоставив уже имеющийся опыт с тем, что он получил в результате исследования новой игрушки, шимпанзе придумывает новые, ритмичные прыжки. Если впоследствии ему дать нечто более сложное, он воспользуется ранее приобретенным опытом, привнеся в него некий новый элемент.

На первый взгляд процесс развития кажется очень простым, но он не всегда позволяет добиться того, чего от него ожидалось изначально. В детстве все мы проходим через эти стадии исследования, изобретения и созидания, но, став взрослым, каждый из нас достигает различного творческого уровня. В худшем случае, если требования окружающей среды слишком жестокие, мы ограничиваем круг своей деятельности лишь тем, что нам хорошо известно. Мы не рискуем проводить новые эксперименты, у нас просто нет на это ни сил, ни времени. Если окружающая среда кажется нам таящей чересчур много опасностей, мы предпочитаем уверенность разочарованиям: мы возвращаемся к тем безопасным, проверенным и знакомым занятиям, которым доверяем. Ситуация вокруг нас должна так или иначе измениться, прежде чем мы рискнем делать новые открытия. Исследование включает в себя элемент неопределенности, а неопределенность пугает. Только две вещи могут помочь нам преодолеть эти страхи – две противоположности: одна – катастрофа, а другая – повышенное чувство защищенности. К примеру, самка крысы с огромным потомством, которое ей необходимо вырастить, находится в крайне сложной ситуации. Для того чтобы прокормить, умыть и защитить своих детей, ей приходится не переставая работать, у нее практически не остается времени на исследования. Если произойдет катастрофа (кто-нибудь разрушит нору, или случится наводнение), она будет вынуждена панически искать что-то новое. Если же, наоборот, ее дети благополучно растут и ей удалось запасти много еды, давление ослабевает и, чувствуя себя более защищенной, она может посвятить познанию окружающей среды больше времени и сил.

Из всего этого следует, что существуют два вида познания: паническое и защищенное. То же относится и к человеку: во время хаоса и потрясений войны человеческое общество для преодоления последствий катастрофы, скорее всего, будет вынуждено прибегнуть к изобретательности, и, наоборот, благополучное и процветающее общество может быть в высшей степени склонно к открытиям благодаря сильному и всевозрастающему чувству защищенности. Минимальную же потребность в открытиях будет испытывать только то общество, которому едва удается сводить концы с концами, а может быть, оно и вовсе не будет ощущать такой потребности.

Вернувшись к истории нашего вида, несложно заметить, как эти два типа открытий способствовали прогрессу человечества. Когда наши древние предки оставили удобства, связанные со сбором фруктов и жизнью в лесу, и переселились на открытую местность, они столкнулись с серьезными трудностями. Сложные требования новой окружающей среды поставили их перед выбором – исследовать или умереть. Это давление слегка уменьшилось только тогда, когда они превратились в опытных сплоченных охотников, и опять они оказались на той стадии, когда еле-еле сводили концы с концами. В результате они находились в таком состоянии довольно долго – тысячи и тысячи лет; техническое развитие шло крайне медленно (например, на элементарное усовершенствование таких вещей, как домашняя утварь и оружие, потребовались сотни лет).

Ситуация улучшилась тогда, когда постепенно появилось примитивное сельское хозяйство, а окружающая среда стала более контролируемой. Там, где в этом удалось добиться большего успеха, строились города, и общество шагнуло в сферу новой, возросшей социальной защищенности. Вместе с этим пришло и стремление к другому виду познания – защищенному, а это, в свою очередь, привело к еще более поразительным результатам, большей защищенности и большему числу открытий.

К сожалению, дело на этом не кончилось. История восхождения человека к цивилизации могла бы быть более радужной, но, к несчастью, события слишком стремительно сменяли друг друга, маятник успехов и катастроф стал раскачиваться с безумной скоростью. Так как наши начинания абсолютно не соответствовали нашим возможностям, мы злоупотребляли великолепными социальными улучшениями и сложными разработками, как только появлялась возможность их использования. Неспособность разумно обращаться с суперстатусом и супервластью, навязанными нашим суперплеменным устройством общества, привела к новым, более неожиданным и более сложным катастрофам, чем когда-либо. Как только суперплемя подошло к фазе всеобщего процветания, когда защищенное познание стало работать в полную силу и развились прекрасные новые формы творчества, сразу что-то пошло не так. Завоеватели, тираны и агрессоры разрушили тонкие механизмы новых сложных социальных структур, и необходимость в паническом познании вновь вернулась. Для каждого конструктивного изобретения появлялся его деструктивный двойник, и этот маятник колебался то в одну, то в другую сторону на протяжении тысяч лет. Впрочем, это продолжается и по сей день: именно ужасы атомного оружия привели нас к победе над атомной энергией, и именно победа в биологических исследованиях может привести нас к ужасам войны с применением биологического оружия.

Между этими двумя крайностями все еще находятся миллионы людей, живущих неприхотливой жизнью, занимающихся сельским хозяйством и, подобно нашим древним предкам, возделывающих землю. Кое-где еще есть и «первобытные» охотники: остановившись на стадии «сведения концов с концами», они, как правило, не отличаются особой тягой к открытиям. Подобно сохранившимся большим обезьянам – шимпанзе, гориллам и орангутанам, – они имеют потенциал для изобретений и исследований, но у них нет в этом никакой ощутимой потребности. В результате экспериментов с шимпанзе, находящимися в неволе, оказалось, что при определенных обстоятельствах они способны очень быстро развивать свой исследовательский потенциал: они могут управлять различными механизмами, рисовать картины и решать всевозможные экспериментальные задачи; но, находясь в естественной среде, они не строят даже простейших укрытий от дождя. Для них, а также для сообществ людей, живущих более примитивной жизнью, существование лишь для «сведения концов с концами» – не слишком сложное и не слишком простое – притупляет желание делать открытия. Для остальных же из нас одна крайность перетекает в другую, и мы, ведомые то переизбытком паники, то переизбытком защищенности, не прекращаем своих исследований.

Время от времени среди нас находятся те, кто, с завистью посмотрев в прошлое, на «простую жизнь» первобытных сообществ, жалеет о том, что мы когда-то покинули наш доисторический лес. Иногда даже предпринимаются серьезные попытки для воплощения таких мыслей в действие. Симпатизируя этим проектам, мы должны понимать, что они сопряжены с массой трудностей. Прежде всего псевдопримитивные сообщества, которые в последнее время стали появляться в Северной Америке и в других странах, изначально слабы, так как образованы искусственным путем. Они состоят из индивидов, испробовавших как прелести, так и ужасы существования в суперплемени. В течение всей жизни они находились в условиях высокого уровня умственной деятельности и в определенном смысле потеряли свою социальную невинность (а потеря невинности, как известно, процесс необратимый).

На первый взгляд может показаться, что у неопримитивного человека все идет хорошо, но это обманчиво. На самом же деле уже изначально возврат к простому образу жизни бросает вызов бывшему обитателю людского зверинца. В теории его новая роль может быть очень проста, на практике же оказывается, что она сопряжена с множеством новых проблем. Создание псевдопримитивного сообщества группой бывших жителей города на самом деле есть не что иное, как серьезный исследовательский поступок. Именно это, а не формальный возврат к простоте делает подобный проект столь привлекательным. Но что же происходит, когда первоначальный вызов принят и трудности преодолены? Будь то сельская община, живущая в отдаленных районах, или группа, обитающая в пещерах, или же самоизолировавшаяся псевдопримитивная группа, находящаяся где-то в черте города, – ответ один и тот же: наступает разочарование, так как монотонность проникает в мозг, который уже привык к более высокому суперплеменному уровню, и, следовательно, группа либо распадается, либо начинает действовать. Если новая деятельность позволяет добиться успеха, сообщество вскоре обнаружит, что оно становится организованным, число его членов увеличивается, и в мгновение ока оно снова вернется к суперплеменной мышиной возне.

В конце XX века довольно трудно оставаться естественным примитивным сообществом, подобным эскимосам. Псевдопримитивные сообщества мы в расчет не берем; даже стойкие европейские цыгане постепенно становятся жертвами беспрестанно разрастающегося людского зверинца.

Трагедия тех, кто хочет решить свои проблемы возвратом к простой жизни (даже если им как-то удастся «разгрузить» свой в высшей степени возбужденный мозг), заключается в том, что в своих маленьких мятежных сообществах такие индивиды по-прежнему останутся крайне уязвимыми: людской зверинец вряд ли оставит их в покое. Их либо будут использовать в качестве местной достопримечательности и показывать туристам, как поступают сегодня с настоящими примитивными сообществами, либо (если они станут раздражающим фактором) на них будут давить и добьются распада. От суперплеменного чудовища не спастись, и поэтому нам стоит попробовать извлечь из этого максимальную выгоду.

Если уж мы приговорены к сложному существованию в социуме (а это, кажется, так и есть), тогда вся хитрость состоит в том, чтобы мы могли использовать его и не позволять ему использовать нас. Если мы знаем, что вынуждены вести борьбу за стимул, очень важно выбрать наиболее эффективный подход, который принесет нам большую выгоду. Как я уже говорил ранее, лучше всего сделать это, отдав приоритет принципу изобретений и исследований, но не случайно (как это делают те, кто пытается убежать от социума и очень скоро оказывается в тупике), а намеренно, направляя свою изобретательность на самую суть нашего суперплеменного существования.

Учитывая, что каждый член суперплемени волен сам выбирать, как вести борьбу за стимул, остается спросить, почему бы ему почаще не выбирать какое-нибудь изобретательное решение? Имея огромный неиспользованный исследовательский потенциал мозга и опыт изобретательности, полученный еще в детстве, теоретически он должен отдать предпочтение именно этому решению. В любом процветающем суперплеменном городе все жители должны быть потенциальными «изобретателями». Почему же тогда лишь очень немногие из них активно занимаются творчеством, в то время как остальные удовлетворяются тем, что наслаждаются заимствованными изобретениями, смотря их по телевизору, или же довольствуются тем, что играют в простые игры и занимаются теми видами спорта, где возможность проявить свою изобретательность сильно ограничена? Оказывается, у них есть все необходимое для того, чтобы стать взрослыми детьми. Суперплемя, подобно гигантскому родителю, защищает их и заботится о них, так почему же не все они проявляют большее и по-детски искреннее любопытство?

Отчасти ответ заключается в том, что дети зависят от взрослых. Животные-вожаки неизбежно пытаются контролировать поведение подчиненных, и как бы сильно взрослые ни любили своих детей, они все равно видят в них растущую угрозу своему превосходству. Они знают, что с наступлением старости придется уступить им дорогу, и делают все что могут, только бы оттянуть это. Таким образом, существует сильная тенденция к подавлению изобретательности у молодых членов общества. Признание ценности их «свежего взгляда» работает против них, да и сама борьба за это признание требует серьезных усилий. Когда новое поколение достигает момента, позволяющего ему в полной мере проявить свою изобретательность и способность быть «взрослыми детьми», оно уже обременено тяжким ощущением подчинения. Сопротивляясь этому изо всех сил, оно в свою очередь оказывается перед угрозой, которую представляет собой следующее молодое поколение, и тогда процесс подавления повторяется вновь. Только немногие индивиды, чье детство было совершенно необычным с этой точки зрения, смогут, будучи взрослыми, достичь высокого творческого уровня. Сколь же необычным должно быть такое детство? Оно либо должно проходить под таким сильным давлением, что взрослеющий ребенок восстает против традиций старших (многие из наших величайших творческих дарований были так называемыми трудными подростками), либо он не должен чувствовать на себе никакого давления, а испытывать лишь ощущение того, что тяжелая подчиняющая рука слегка касается его плеча. Если ребенка серьезно наказывать за изобретательность (которая в принципе мятежна уже по своей природе), он может провести всю оставшуюся жизнь, пытаясь наверстать потерянное время. Если же ребенка за изобретательность поощрять, он может никогда ее не потерять, независимо от давления, которое будут оказывать на него в последующие годы. Каждый из таких индивидов может внести большой вклад в развитие общества, но творчество второго, скорее всего, будет меньше страдать от навязчивых ограничений.

Разумеется, наказание и поощрение большинства детей за их изобретательность будет относительно пропорционально, и, войдя во взрослую жизнь, эти дети будут обладать как умеренными творческими способностями, так и умеренной способностью подчиняться: они станут «взрослыми взрослыми». Они будут скорее склонны читать газеты, чем попадать на их страницы. Их отношение к «взрослым детям» будет двойственным: с одной стороны, они будут аплодировать им за то, что те дают столь необходимые им новшества, но, с другой стороны, они будут им завидовать. Творческий человек, таким образом, окажется не только в замешательстве (так как общество будет то восхвалять, то проклинать его), но и будет испытывать постоянные сомнения по поводу своего признания обществом.

Современная система образования сделала значительные шаги в сторону поощрения изобретательности, но ей придется пройти еще очень долгий путь, прежде чем она сможет полностью избавиться от желания подавить творческий дух. Академики старшего возраста неизбежно будут видеть в молодых способных студентах некую угрозу, и, для того чтобы преодолеть это, учителям потребуется огромное самообладание. Система разработана с тем, чтобы упростить эту задачу, но природа лидера всё усложняет. Принимая во внимание обстоятельства, можно только поражаться тому, что учителям вообще удается себя контролировать. Впрочем, между тем, что происходит в школах, и тем, что происходит в университетах, есть некоторая разница. В большинстве школ учителя неприкрыто демонстрируют свое превосходство над учениками, как социальное, так и интеллектуальное. Учитель использует свой более обширный опыт для подавления более развитой изобретательности учеников. Возможно, его мозг стал более закостенелым, чем их, но он скрывает этот недостаток, оперируя огромным количеством «неопровержимых» фактов. Дискуссии здесь недопустимы, остаются только указания. (Эта ситуация улучшается, и, безусловно, есть свои исключения, но в общем и целом такая тенденция все еще существует.)

В университете все меняется: здесь имеется гораздо больше фактов, которые следует донести до слушателей, но они уже не столь «неопровержимы». Теперь ожидается, что студент поставит их под сомнение, попытается в них разобраться и в конце концов у него появятся собственные новые идеи. Но на обеих стадиях (будь то школа или университет) есть еще что-то, не лежащее на поверхности, практически не имеющее ничего общего с поощрением интеллектуального развития, но зато очень сильно связанное с обучением суперплеменной идентичности. Чтобы лучше в этом разобраться, следует взглянуть на то, что происходит в более простых племенных сообществах.

Во многих культурах дети, достигшие половой зрелости, должны пройти через впечатляющие обряды инициации. Их забирают у родителей и собирают в группы. Затем они должны пройти суровые испытания, зачастую состоящие из истязаний и нанесения увечий. Это могут быть операции на половых органах или же нанесение ран, ожогов, ударов хлыстом, муравьиные укусы, но в то же время их посвящают в тайны племени. Когда ритуалы завершаются, они становятся взрослыми членами общества.

Прежде чем мы остановимся на связи этих ритуалов с ритуалами современного образования, важно понять смысл этих двух видов деятельности, одинаково наносящих ущерб. Во-первых, они изолируют взрослеющего ребенка от его родителей. Раньше, когда с ним что-то случалось, он всегда мог прибежать к ним и найти поддержку. Теперь впервые ребенок должен терпеть боль и страх в ситуации, когда он не может позвать на помощь родителей. (Обряды инициации обычно совершаются старейшинами в строгой секретности, остальные члены племени к ним не допускаются.) Это способствует подавлению у ребенка ощущения зависимости от родителей и переключает его преданность домашнему очагу на преданность всему племенному сообществу в целом. Усиливает этот процесс и тот факт, что одновременно ему раскрывают секреты племени, создавая тем самым основу новой личности, принадлежащей племени. Во-вторых, сила эмоциональных переживаний, сопровождающая посвящение, способствует тому, что учение племени навсегда врезается ребенку в память. Подобно тому как мы не можем забыть детали какого-нибудь травматического случая (например, падения с мотоцикла), так и посвященный в тайну новичок запомнит на всю жизнь секреты, которые открылись ему в тот страшный момент. Инициация в определенном смысле и положила начало обучению с нанесением увечий. В-третьих, молодому взрослому становится совершенно ясно, что, несмотря на его вступление в ряды старших, он все же исполняет роль подчиненного, а ощущение власти старейшин, которую он почувствовал на себе во время посвящения, надолго врежется в его память.