— Пахнет.
Зубрит бурса, нещадно зубрит, зубрит до беспамятства, до потерн сознания.
— Barba — борода, barba — борода, barba — борода...
— Как борода?
— Turba.
— Ну?!
Но «турба» ничего больше не понимает, у него в горле пересохло, язык перемололся, а в голове стоит невообразимый хаос.
Вон Епископ доходит свою порцию. Он словно какой одержимый поводит белками маленьких свиных глазок, качается — это необходимая принадлежность зубрения, наконец он остановился и закрыл глаза. Точь-в-точь, как в обмороке, открывает он их, исподлобья смотрит крутом и бросает, наконец, книгу.
— Бывает и свинье праздник,— ворчит он, чувствуя себя хуже всякой свиньи.
— Господин Епископ, вы что тут воркуете?
— Убирайся!..
— Пожевать не хотите ли, я вот дам свою жвачку.
Жвачками называлась резинка, которой стирают карандаш и которую жуют дня три, так что она размягчается и делается тягучей. Тогда ее растягивают, наполняют воздухом, который с треском разрывает ее, если пузырек давнуть.
Но Епископ и жвачки не хочет, он злобными глазами смотрит на своего доброжелателя.
— Я тебе задам жвачку...— шипит он.
— Ну, это кто кому задаст. И ты невелик еще в перьях-то.
— Рожу растворожу, зубы на зубы помножу...
— Рылом не вышел еще.
— А вот я тебя...— и Епископ летит вдогонку за обидчиком, а тот высунул руку из-за комода и самым тонким дискантом докладывает:
— Насыпьте, г. Епископ, пожалуйста, насыпьте...
— Я вот тебе насыплю...
Но насыпать не было суждено, и Епископ снова уходит на свое место. Опять у него грустно на душе, глупо в голове.
— Эх, жизнь! — сжимает он зубы так, что что-то захрустело.
Зубрит бурса, нещадно зубрит, зубрит до беспамятства, зубрит до потери сознания.
Вот сидит Сташка за латинской грамматикой. К нему подходит Патрон.
— Что, Сташа?
— Ничего.
— Вот что, Сташа, давай выбреем тебе заливы, а?
Сташа думает с минуту, но потом соглашается. Патрон натачивает перочинный нож и выбривает им на Ста-шиной голове две большие лысины.
— Теперь отлично,— говорит он.