— Черт побери, он же мне рубашку испортил! — простонал репортер и нервным движением выудил носовой платок, чтобы остановить кровь. — Авги, что я тебе сказал? Щелкни этого гаденыша!
Но вместо того, чтобы меня сфотографировать, она прошептала одними губами: «Беги!»
И тут я наконец вспомнил, что надо уносить ноги.
Я принялся ждать, когда жирафы снова отправятся в путь. Днем я воровал еду где угодно, но только не у того лавочника, а по ночам сворачивался калачиком на платформе у заброшенного депо и боролся со сном, опасаясь, как бы кошмары вновь не вернулись. С тех пор как я покинул дом, часы бодрствования во мраке наедине с собственными мыслями были немногим лучше беспокойных снов. Перед глазами снова вставали могилы родных, а в ушах звучало прерывистое дыхание матушки и сестренки, которых медленно задушила пневмония, развившаяся из-за пыли. От таких кошмаров невозможно было заснуть.
Но в ту, первую, ночь, когда я лежал на платформе под звездным небом, я не видел могил и не слышал предсмертных хрипов. Мне вспоминались прекрасные черты и голоса Рыжика и жирафов. Но уже тогда я понимал: будет лучше, если мы с ней больше не увидимся, раз уж я накинулся на репортера. А еще я мечтал снова увидеть жирафов, хоть и твердил себе, что надо потерпеть, а иначе калифорнийские планы мои не исполнятся. А пока я лежал без сна и думал о них, одиночество мое притуплялось. Я живо чувствовал, как они обнюхивают мои волосы и обшаривают мордами карманы, но еще не догадывался, что жирафьи чары уже околдовали меня и мои сиротские замыслы по сравнению с ними — лишь детский лепет.
На следующий день, прежде чем вернуться на платформу, я стащил с бельевой веревки рубашку — чтобы ночная мошкара поменьше меня донимала. А у депо время тянулось медленно. Я убивал мух, то и дело подыскивал себе новое местечко, когда ветер менялся, чтобы укрыться от вони: коровий труп уже начал сильно разлагаться. Смотрел, как охранник пожевывает и сплевывает табак. Наблюдал, как приезжают и уезжают грузовики. Вот и всё.
А потом появилась Рыжик. Одна — и за рулем. С которым управлялась из рук вон плохо.
Роскошный «паккард» перелетел через рельсы, а потом девушка дала по тормозам так резко, что вполне могла стереть под капотом все шестеренки. Затем долго смотрела задумчивым взглядом на ворота, даже не доставая камеры, а я наслаждался этим восхитительным зрелищем. Каждый раз, когда она отбрасывала назад огненно-рыжие пряди, падающие на лоб, внутри у меня все так и переворачивалось.
Когда она наконец подошла к воротам, чтобы сделать фотографии, я поймал себя на том, что пялюсь в открытое окно «паккарда». Если бы меня застукали за этим делом, я бы сказал, что просто ищу чем бы поживиться, но настоящая причина была в другом. Мне хотелось узнать больше. О ней самой. Я был бы счастлив просто уловить в воздухе аромат ее парфюма, но вместо этого увидел на сиденье новенький блокнот.
Она уехала, даже не заметив пропажи, а я, зажав в руке свою добычу, спрятался за деревом и открыл блокнот. Под первой страницей обнаружилась вырезка из свежей газеты — тут была статья, написанная Лайонелем Абрахамом Лёве, он же «мистер Великий Репортер».
«Нью-Йорк уорлд-телеграм»
22 сентября 1938 года
ЧУДЕСНОЕ СПАСЕНИЕ ЖИРАФОВ ПОСРЕДИ БУРИ
Нью-Йорк. 22 сентября (спецвыпуск). Сегодня утром, после Великого урагана, обрушившегося на Западное побережье накануне, пароход «Робин Гудфеллоу» причалил в Нью-Йоркской бухте с двумя выжившими жирафами на борту…
Следующая страница была исписана ее заметками:
Рыжик упомянула меня! Мало того, она еще и назвала меня симпатичным — раньше этого мне никто не говорил! Грезя о большем, я перевернул страничку, но там было пусто. Только в самом конце блокнота она начала составлять список:
[9] Крупные американские трансконтинентальные магистрали. — Примеч. перев.
[10] Известный американский фотограф, первая женщина, ставшая военным фотожурналистом. — Примеч. перев.
[11] Первая женщина-пилот, преодолевшая Атлантический океан, автор нескольких книг о своих полетах. — Примеч. перев.