— ВОН!
Девушка, взвизгнув, кинулась из постели опрометью. Сумарок не успел даже перехватить, удержать. Только крикнул голосом:
— Лиска! Лиска!
Девица обернулась.
— Липка я, — обиженно шмыгнула и убралась.
Дверь сама собой хлопнула обратно, точно дверца мышеловки.
Чаруша со стоном откинулся обратно на подушку. Покосился на кнута. Тот, раздраженно фыркнув, встал у постели, упер кулаки в бедра. Сумарок эту его манеру хорошенько изучил.
Потер ладонью лоб. Скосил глаз.
— Чего тебе надобно?
— Это ты что здесь забыл.
— Дело пытаю.
— Мое дело!
— С чего вдруг? — Сумарок нахмурился, сел. — Честь по чести, людям на выручку пришел. Чудь вот зарубил.
— Ха! С поросенком боролся, едва не помер, что же если сама матка выйдет?
Чаруша замер. Головой тряхнул.
— Я взялся, я и сделал, — отмолвил коротко.
— Вижу, — усмехнулся Сивый, кивая на синцы-ссадины, — ловок, как всегда. Или опять куница покусала?
Сумарок, не отвечая, наклонил голову к плечу, взялся косу плести. На кнута и не смотрел. Знал уже, что молчание Сивого язвило сильнее любых слов. Кнут шумно фыркнул — Сумарок и бровью не повел. Пуганый.
Вышел кнут, дверью шарахнув. Только тогда чаруша обратно лег.
Сердито потер щеку.
— Не по зубам, да? — проговорил шепотно. — Эт мы еще поглядим.
***
— Мы энтих чучел захряпами зовем. Кто ставит их, не ведаю. А токмо — слышь — бают, что жонки волковой сие поделки.
— Жонки волковой? — переспросил Сумарок.
Собеседник его воровато огляделся, бросил мешать палкой в садке, где зрела вязь. На мостках их только двое случилось. Был старик-колченог, да он, как корму задал, так уковылял к себе. Остался только тощий, как осот, рябой паренек Пеструха, ворохающий шестом в садках. К нему Сумарок и подступил.
— А вот, когда, знашь, когда зверя гонят, подранка. А тот уходит. В глубину. Там у него жонка есть. Выхаживает, вываживает. В нашем-то точно сидит одна такая, тооочно грю. Давно сидит, еще когда зверье водилось...Она и ставит этих вот... Только они, слышь, вреда не чинят. На дорогу показывают. Дитяток, баб, пьяных выводят. Ровно сами перед носом выскакивают. Мы уж и от кнутов наряжух прикрываем. Разобьют ведь оне, кнуты, а?
Сумарок почесал бровь. Памжа даже днем выглядел неприютно, неопрятно. Вполне верилось и в волкову женку.
Другое — ежели ее поделки его из леса возвращали, то разве злое оно?